В тени Великого князя - Никифор Гойда
— Поселим при лечебнице. Глянем, что умеешь. Главное — не спеши. Учеба — это не гонка.
Он кивнул. Глаза светились.
Вечером мы сидели с Марфой у печи. Она разливала травяной чай, я размышлял вслух:
— Когда я начинал, думал — главное спасти тех, кто рядом. А теперь… Этих «рядом» становится всё больше. Уже не успеваю считать. Видимо, оно и к лучшему.
Марфа кивнула.
— Просто делай, как умеешь. Люди сами к тебе потянутся.
Глава 48
Месяцы сменяли друг друга. Москва встретила зиму не лаской. Метели разгулялись, ветер свистел в узких проулках, и дым из труб гнулся почти до земли, прежде чем уходить в серое небо. Мы готовились к этому, но жизнь в мороз — не чертёж на пергаменте.
Я ещё до заморозков велел утеплить избы, где лечили, где жили ученики и где держали запасы. Артемий со своими людьми сработал добротно: проконопатили стены, сложили новые печи. Всё держалось. Пока.
В лечебнице было жарко не от печей. С наступлением морозов резко возросло число больных — в основном с простудами, кашлем, ломотой, лихорадкой. Часто приносили и обмороженных: пальцы, уши, щёки — всё подмерзало у тех, кто не досмотрел за собой. Помогали чем могли: растирали, поили настоями из чабреца, зверобоя, мать-и-мачехи. Я продолжал применять пенициллин, но крайне осторожно — только в самых опасных случаях и только тем, кому можно было доверить молчание.
Один такой случай пришёл к нам с запозданием — молодой парень, пятнадцати лет. Его привели с сильной одышкой и влажным кашлем, губы синие, пальцы ледяные. Осмотр показал: острый осложнённый бронхит. Я сознательно поручил лечение ученикам. Им нужно было учиться справляться с такими случаями без моей постоянной помощи — своими руками, с головой и с сердцем. Артемий не отходил от него всю ночь, Хреся держала счёт времени и готовила отвары, Марфа грела камни. Я наблюдал со стороны, лишь направляя, где это было необходимо. Через две недели больной пошёл на поправку: появился аппетит, исчезла лихорадка, и дыхание стало ровнее.
В середине месяца к нам прибыли новые ученики. Один — из Пскова, сын кузнеца, худой, с веснушками. Второй — крепыш из Коломны. Боялся он мало чего, но говорил редко. Третья — девочка из Твери. Её привела мать, сказав:
— Не для кухни она, а для рук добрых. Возьмите. Умна, глаз острый.
Я взял. И не пожалел. Она уже на третий день сама зашила тряпичную грелку, подложив её под поясницу старику.
А в конце недели пришёл гость. Купец из Твери, по имени Демьян. Он долго расспрашивал, смотрел, присматривался. А потом сказал:
— Я видел, что у вас тут. Хочу с князем тверским поговорить. Может, тоже устроим такое. Не дело это — людей терять от ерунды.
Я кивнул. Он всё правильно понял. Дело не во мне, не в нашей лечебнице. Главное — чтобы таких мест становилось больше. Чтобы в каждом городе был тот, кто знает, как спасать. Вопрос теперь был только в одном — сколько нас будет. И сколько жизней мы успеем спасти.
Глава 49
Морозы не сдавали позиций. Снег лежал сугробами, тропки между избами протаптывались заново каждый день. Дым из труб стелился по земле, и запах дров смешивался с отваром хвои, что кипел на всех печках сразу.
Жить в такие дни становилось не то чтобы трудно, но требовало привычки. Мы держались. Лечебница не пустовала ни на день — кто с простудой, кто с обморожением, кто с ноющими суставами после холодной ночи.
Я делегировал большую часть приёма ученикам. Наблюдал, как они справляются. Где подскажешь, где только посмотришь — и молчишь. Надо, чтобы руки запомнили, не глаза мои искали решение.
Однажды пришла крестьянка с дочкой — девочка упала, сломала руку. Простой перелом, но больно. Одна из новых учениц Варвара и Ярополк действовали сами: шину наложили, сделали повязку, успокоили мать. Я вошёл только под конец, когда уже запаривали лён для компресса. Варвара сказала:
— Думаем, всё правильно. Но если ошиблись — скажи.
— Всё верно, — ответил я. — Только лён подольше подержите.
В тот день я гордился. Они работали не наугад, не по памяти, а с пониманием.
А вечером произошёл случай, который стал для нас уроком.
В сушилке потлели травы. Один из младших учеников, Федька, поставил жаровню слишком близко. Варвара, что была на дежурстве, вовремя не заметила запаха. Всё могло загореться — но не загорелось. Только дым да почерневшая тряпка. Я собрал обоих.
— Тут, — сказал я, показывая на пятно, — могла быть беда. Не потому что вы не умеете, а потому что не проверили.
В наказание они на следующее утро перемывали все лечебные котлы, перебирали травы, вычищали полки. Потом я велел написать простые правила на доске — чтоб у каждого перед глазами висели.
Вечером мы с Артемием сидели у печки. Он не смотрел на меня, только бросал в огонь тонкие прутики.
— Они справятся, — сказал он.
— Справятся, — кивнул я. — Но только если мы их не бросим.
Снаружи трещал мороз, а внутри было тепло — и от печки, и от того, что мы создавали.
Глава 50
Зима не отступала. Снег ложился слоями, укрывая улицы, крыши и следы забот. Мороз щипал уши и заставлял учащённо дышать сквозь ворот, натянутый до самых глаз. Мы давно привыкли к такому воздуху — колючему, плотному, как шерсть.
С утра в лечебнице было неспокойно. Дрова подходили к концу. Я сам осматривал склад, где поленья уже не лежали штабелями, а кучкой жалкой скукожились в углу. Тянуть больше было некуда — печи требовали топливо.
Артемий подошёл ко мне первым:— Поищу торф. Помнишь, у ручья у нас чёрная земля в яме оставалась. Может, там найдём что-то, что горит.
Я кивнул:— Гляди, чтобы не замёрзли. Возьми с собой надёжных помощников.
Он ушёл, и я вернулся к столу. Там ждали письма. Три. Отчётливые, с печатями, разным почерком — и разной надеждой между строк.
Первое — из Пскова. Его написал советник наместника: «Присылай того, кто умеет учить и лечить как ты. Нам бы такого». Второе — из Твери, от Демьяна: «Убедил князя. Приезжай. Люди готовы». Третье — из Коломны, строгое, сухое: «Слышим, знаем. Хотим проверить. Пришли ученика
