В тени Великого князя - Никифор Гойда
Наблюдая, как Марфа проверяет другие повязки, как Хреся ругается на лентяя с коромыслом, как Артемий набивает глину в опалубку, я чувствовал — всё было живым. Настоящим.
И если кто-то решил, что нас можно остановить парой прогнивших бочек — значит, плохо нас знает.
Глава 46
Город жил своей жизнью. Кто-то спешил с корзиной трав, кто-то тащил воду с колодца, а кто-то торговался на базарной площади, не отрываясь от мешка с кореньями. Мы работали. Ученики, помощники, Марфа, Хреся — все знали своё дело.
Но в тот день я услышал впервые, как меня обсуждают не шёпотом. На базаре стоял старик с седой бородой — Грива. Его в округе знали давно: прежде к нему шли за советом, и слово его было почти законом. Но теперь, когда люди шли ко мне, а не к нему, Грива не молчал. Встал на площади и заговорил во весь голос:
— Лечат, лечат, а откуда их отвары? Что за люди у него? Не с дьяволом ли знания пришли? С больного — капли, с души — всё! Думаем ли мы, что пускаем в дома?
Толпа замерла. Кто-то хмыкнул, кто-то посмотрел на меня. Я стоял неподалёку — за лавкой с солёной рыбой. Хотел было подойти, но передумал. Пусть говорит. Я выбрал другой путь.
На следующий день к нам привели мальчишку с желтушным оттенком кожи и белков глаз. Был он вялый, не ел, глаза мутные. Я подозревал проблемы с печенью. Взялся сам. Учеников поставил рядом. Прописывал покой, тёплое питьё, лёгкую пищу: овсяный отвар, пареную тыкву. Главным было — травы. Отвар из расторопши, зверобоя и одуванчика. Без лишних слов, без суеты. На третий день мальчишка сам поднялся, попросил воды, потом улыбнулся. Мать обняла меня — благодарность была в глазах. Люди видели. Люди понимали.
Но я знал: это только начало. Нас опасались не только из страха, но и из-за зависти. Мы действовали иначе — быстрее, эффективнее, не так, как привыкли местные.
Вечером собрал совещание. Артемий, Тимур, Хреся, Марфа, Ярополк — все собрались в одной из комнат над аптекой.
— Нам нужно думать дальше. То, что работает здесь, должно работать и в других городах. Не сразу, не везде, но шаг за шагом.
Разложил схему: как обучать, кого отправлять, как выстроить снабжение. Мы обсуждали, какие ошибки уже допустили и как не повторить их в новом месте. Начали также санитарно-гигиеническую работу: привлекли людей к очистке улиц, следили за состоянием выгребных ям, учили выносить нечистоты за пределы дворов. Пробовали обрабатывать участки горячей золой, смешанной с измельчённой полынью — чем могли, тем и обеззараживали. Решили составить перечень необходимых знаний для новых учеников, определить, кто сможет стать наставниками в других городах. Также начали прорабатывать, какие из трав лучше заготавливать централизованно, а какие — выращивать на местах. Каждый высказался. Было важно, чтобы эта система не держалась только на мне.
Мы работали до полуночи. А на рассвете пришёл гонец. Усталый, но вежливый. Свиток от Ивана Третьего. Я вскрыл печать.
«Дела твои добры. Видим и одобряем. Продолжай. Готов поддержать расширение. Выделю средства и обеспечу прикрытие от вмешательства местных. Докажи, что это возможно — и всё государство последует примеру.»
Я перечитал дважды. Потом — отдал свиток Тимуру. Он молча кивнул.
Мы не просто лечили. Мы меняли страну. И, видимо, кто-то это понял наверху.
Я стоял у окна. Смотрел, как внизу ученики обсуждают схемы новых пристроек. И я знал: впереди — работа. Много, тяжело, шаг за шагом. Но теперь — с поддержкой и планом.
Глава 47
День начался с суеты. У ворот лечебницы остановилась телега с навесом, запряжённая парой лошадей. Лицо кучера было встревожено. С телеги быстро спрыгнули двое в дорогих, но пыльных кафтанах, и сразу стали выкрикивать имена. Я вышел.
— Кто здесь лекарь Дмитрий? Срочно. У нас — человек на грани. Он важен. Его нужно спасти.
Из телеги вынесли носилки. На них — мужчина лет пятидесяти, с серым лицом, глубоким дыханием и пятнами на коже. Я только взглянул и понял: или быстрое вмешательство — или всё. С ним ехали двое из ближнего круга боярина — как я понял из краткой беседы. Имя не называли, но тон был такой, что спорить смысла не было.
— В лазарет. Остальные — не мешать, — сказал я.
Работали с Артемием и Хресей. Марфа подавала тёплые отвары, следила за тем, чтобы больной не оставался без ухода. Всё делали молча, сосредоточенно — времени на лишние слова не было. Диагноз оказался тяжёлым — двусторонняя пневмония. Температура не спадала, дыхание было хриплым, грудная клетка ходила тяжело.
Первые трое суток мы почти не отходили от него. Температура держалась, дыхание было поверхностным, грудная клетка поднималась тяжело. Мы поили его через губку настоями чабреца, зверобоя, сосновых почек, мать-и-мачехи, крапивы и ктавы. Я добавлял в питьё немного пенициллина, курсами. Это было всё, что мы могли — поддерживать тело и надеяться, что организм справится.
На четвёртый день стало чуть легче, но состояние оставалось тяжёлым. Кашель усилился, мокрота отходила с трудом. Продолжали поить, растирать грудь, ставили тёплые компрессы.
На седьмой день появилась надежда: он начал кашлять продуктивнее, стал реагировать на голос, открыл глаза, пробормотал невнятно. К десятому дню немного поел, впервые попросил воды сам.
Но на одиннадцатый день снова началась лихорадка. Пришлось пересмотреть тактику дать ещё один курс пенициллина.
И лишь на четырнадцатый день он открыл глаза осмысленно и произнёс: «Жив, значит…». Мы переглянулись. Это была победа — выстраданная, выношенная, честная. Каждый день мы отмечали, как состояние то ухудшается, то стабилизируется.
На шестнадцатый день приехал представитель боярина. Привёз корзину с дарами, и коротко сказал:
— Боярин всё видел. Благодарен. Вы спасли его друга.
После этого в городе заговорили иначе.
В тот же день, ближе к обеду, к нам пришёл юноша. Лет семнадцати, в простой деревенской одежде, с потёртой торбой за плечами. Он смущённо мял шапку в руках:
— Я... от Ерофея, он ученик ваш. Из Глухарёво. Сказал, если хочу по-умному учиться, идти в Москву, к вам…
Я усадил его, расспросил. Парня звали Василием. Умел читать, немного писать, знал травы. Но
