Водный барон. Том 4 - Александр Лобачев
Баржа выровнялась, яростно хлопая колесами. Мы проскочили линию блокады.
— Право руля! — прохрипел я, поднимаясь на четвереньки. — Выравнивай курс! Уходим на стремнину!
Анфим рванул румпель на себя, пытаясь вернуть баржу на курс.
ХРЯСЬ!
Звук был сухой, короткий и страшный. Как выстрел в затылок.
Анфим упал на спину, сжимая в руках обломок деревянного рычага.
— Руль!!! — заорал он, глядя на меня безумными глазами. — Мирон! Перо оторвало!
Меня обдало холодом.
Мы шли на полном ходу. Машина ревела, выдавая максимальные обороты. И мы были абсолютно, безнадежно неуправляемы.
Течение в «горле» Долгого Плеса было бешеным. А тот самый маневр, который позволил нам порвать цепь — поворот лагом — сыграл теперь злую шутку. Нас несло боком. Инерция разворота плюс струя течения.
Прямо на каменистую гряду правого берега.
Того самого берега, где стоял лагерь наемников.
— Машиной рули! — заорал я, бросаясь к переговорной трубе. — Кузьма!!! Левая — стоп! Правая — полный назад! Разворачивай нос!
Но физику не обманешь.
У нас была инерция пятнадцати тонн груза и скорость течения. Чтобы остановить или повернуть такую массу одними колесами, нужно время. А времени не было.
Берег — крутой, глинистый, утыканный ивняком и валунами — надвигался стеной. Я видел бегающих по нему людей. Видел шатры. Видел частокол.
Мы неслись на них как таран. Второй раз за утро.
— ДЕРЖИСЬ!!! — заорал я так, что, кажется, порвал связки. — ВСЕМ НА ПОЛ! СЕЙЧАС ВРЕЖЕМСЯ!
Серапион успел пнуть Никифора, сбив его с ног, и сам упал, накрыв голову руками.
Удар.
Это был не удар о воду или о другой корабль. Это был удар о твердь земную.
ГХА-А-А-А-Х!!!
Мир перевернулся.
Баржа врезалась носом в глинистую отмель на полной скорости. Железный таран, рассчитанный на лед и дерево, вспарол берег как плуг.
Судно подпрыгнуло. Корма задралась вверх, колеса, висящие в воздухе, взвыли, потеряв сопротивление воды, и тут же с диким скрежетом и звоном остановились — что-то заклинило в трансмиссии. Лопнул шатун? Или сам вал?
Меня швырнуло о переднюю стенку рубки. В глазах потемнело. Слышно было, как в трюме с грохотом повалились инструменты, как зашипел вырвавшийся на свободу пар из сорванных фланцев.
Баржа проползла брюхом по камням и глине еще метров десять, ломая кусты, и замерла, накренившись на левый борт.
Мы вылетели на сушу. Наполовину. Корма в воде, нос — в лагере врага. Мы прорвали блокаду, но стали её пленниками.
Тишина.
Первые секунды после катастрофы всегда самые тихие. Слышно только, как оседает пыль, как шипит пар из лопнувших труб и как стонет искореженное дерево корпуса.
Я лежал в углу рубки, чувствуя вкус крови во рту. Прикусил язык. Живой. Руки-ноги целы.
— Кузьма… — прохрипел я в трубу.
Тишина.
— Кузьма!!!
— Живой я… — донесся глухой кашель снизу. — Но Зверю хана, Мирон. Правый цилиндр сорвало с подушек. Вал перекосило. Мы приехали.
Я выбрался из рубки. Палуба под ногами стояла под углом в тридцать градусов. Ходить было трудно.
Мои люди поднимались. Оглушенные, в синяках, кто-то держался за голову. Анфим сидел, тупо глядя на обломок румпеля в руках.
Но страшнее всего было то, что я увидел снаружи.
Мы протаранили береговые укрепления. Наш нос снес часть частокола и раздавил крайнюю палатку.
А перед нами, метрах в пятидесяти, на утоптанном плацу, строилась пехота.
Их было много. Человек сорок, не меньше. Варяги в кольчугах, лучники в кожаных куртках. Они были ошеломлены нашим появлением — никто не ожидал, что корабль атакует их с суши — но они были профессионалами. Шок прошел быстро.
Я видел, как десятник наемников уже машет мечом, выстраивая щитоносцев в стену.
Мы сидели на мели. Машина мертва. Баржа превратилась в неподвижный, накренившийся форт. И мы были на вражеской территории.
Отступать некуда. Вода сзади, враг спереди.
— К бою! — мой голос звучал хрипло, как скрежет металла. — Все наверх! Луки! Щиты!
Серапион, у которого по лицу текла кровь из рассеченной брови, мгновенно преобразился. Боль и шок исчезли. Остался инстинкт убийцы.
— Щиты к борту! — заорал он, перекрывая шум в ушах. — Закрыть проломы! Лучники — на крышу рубки! Топорники — к сходням! Живо, мясо, если жить хотите!
Люди зашевелились. Страх прошел. Пришла ясность обреченных.
Мы больше не моряки. Мы десант в окружении.
— Анфим, — я схватил рулевого за грудки, приводя в чувство. — В трюм! Помогай Кузьме! Тащите все оружие, что есть! И топоры, и ломы!
Вжик!
Первая стрела вонзилась в палубу у моих ног.
Началось.
Варяги пошли в атаку. Молча, слаженно, прикрываясь стеной щитов, они двигались к нашему «кораблю», который стал нашей ловушкой. Они шли брать нас штурмом.
Я вытащил свой нож — единственное оружие, которое у меня было под рукой, кроме инженерного ума. Потом посмотрел на кучу угля, рассыпанного по палубе при ударе. На бочки со смолой. На остатки пара, свистящего из трубы.
— Ты хотел войны, Авинов? — прошептал я, глядя на приближающуюся стену щитов. — Ты ее получил.
Я поднял голову, и меня осенило.
— Кузьма! — заорал я в люк. — Есть пар в котлах⁈ Давление осталось⁈
— Две атмосферы! — отозвался механик. — Остальное свистит через дыры!
— Шланг! Тот, армированный, которым мы палубу мыли и пожар тушили! Цепляй к продувочному крану! Быстро!
Кузьма, кажется, понял.
— Сейчас!
Варяги были уже в двадцати метрах. Они думали, что идут резать беспомощных, оглушенных моряков на груде обломков.
Они не знали, что Зверь, даже умирая, может кусаться. И укус его будет страшным.
Глава 7
Первое, что вернулось ко мне после удара — это звук.
Звон. Тонкий, противный, сверлящий мозг звон в ушах, сквозь который пробивались чужие, лающие крики.
— … щиты! Держать строй! Не давать им спуститься!
Голос был властным, жестким. Чужой язык, скандинавский говор, но смысл команд был понятен на инстинктивном уровне. Это был язык войны.
Я открыл глаза. Мир лежал на боку. Рубка, в которой я находился, превратилась в капкан из перекошенных досок и железа. Сквозь щели я видел небо — ослепительно голубое, равнодушное. И пыль. Глинистая пыль висела в воздухе густым облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах.
Вкус крови во рту стал
