Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

Я подошел к дверям. Постучать? Вежливо поинтересоваться, можно ли войти? Не, это не наш метод. Это не метод темнейшего князя, пришедшего не с миром, а с войной.

Я отступил на полшага, сосредоточив в ноге эфир — не энергию этого мира, а сырую, необузданную мощь Пустоты, что не была подвластна никому из живущих. Кроме меня, конечно. Мог бы задрать нос, но не буду, потому как очень скромный. Нет, ни хрена не скромный, потому как темнейший князь не может быть скромным… Запутался что-то я.

В общем, воздух вокруг моей стопы задрожал, исказился, словно над раскаленным асфальтом. Затем я нанес удар. Не просто пинок. Это было движение, несущее в себе инерцию не тела, а целой реальности.

Удар ногой пришелся точно в место соединения створок. Вспышка была ослепительной и беззвучной. Не взрыв, а скорее всплеск энергии. Золотые пластины скрутило, как фольгу, массивные дубовые полотнища с треском вырвало из каменной кладки и с силой вынесло внутрь храма.

Послышались крики, звон разбивающейся утвари, глухие удары о камень. В проеме, который секунду назад перекрывали солидные, внушающие чувство защищенности двери, теперь зияла дыра, заваленная обломками и пылью.

Я переступил через порог, шагая по щепкам от когда-то неприступных врат.

— Тук-тук, есть кто дома? — прогремел мой голос под сводами огромного, освещенного тысячами свечей зала. — Нет? — переспросил я, делая несколько шагов вперед. Мои сапоги гулко стучали по каменным плитам. — А если найду?

Ответом мне была мертвая тишина, нарушаемая лишь треском факелов и сдавленными всхлипами где-то в темноте. Я прошелся взглядом по залу. По боковым нефам метались тени — перепуганные послушники, низшие жрецы. А в центре, вокруг огромного алтаря, стояли главные жрецы в белых и золотых ризах, их руки воздеты к небу, на лицах — маски ужаса. Они стояли внутри сложного магического круга, начертанного на полу золотом и чем-то темным, похожим на кровь. Энергия бушевала вокруг них, гудела, собираясь в узел невероятной мощи.

— Убирайся, безбожник! — раздался вопль откуда-то сверху, с хоров. — Тебе тут не рады! Освященная земля сожжет твои стопы!

Я поднял голову. Там, на галерее, стоял тощий жрец в синих одеждах, трясущимися руками сжимающий посох.

— Расстроен, опечален, лью слезы, — с наигранной скорбью в голосе ответил я, продолжая идти к алтарю. — И раз мне тут не рады, значит, вы плохие хозяева. А с плохими хозяевами что делают? Правильно — меняют. Так что хватит шептаться со своими кумирами. Зовите их громче. Прямо сюда. Потому что если они не явятся в течение следующих пары минут, — я остановился у края магического круга, глядя на старшего жреца, лицо которого было залито потом и искажено гримасой концентрации, — я тут камня на камне не оставлю. Начну, пожалуй, с вас. И вашего симпатичного алтаря.

Энергия в круге забушевала с новой силой. Жрецы завыли в унисон, их голоса слились в нечленораздельный, пронзительный гимн призыва. Старший жрец, не прерывая пения, бросил на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что, кажется, ею можно было бы отравить целое озеро.

— Ты… ты об этом пожалеешь! — просипел он, и это прозвучало как последнее проклятье умирающего.

— Обещаю. Уже жалею, если тебе от этого станет легче, — легко кивнул я.

И в этот момент на меня пахнуло благодатью.

Не метафорически. Физически. Воздух в храме стал густым, как мед, и тяжелым, как расплавленное золото. Он давил на уши, заполнял легкие сладковатым, удушающим ароматом ладана, цветущих садов и чего-то невыразимо древнего и могущественного. Свет от тысяч свечей стал ярче, но при этом потерял свои очертания, превратившись в сияющую, слепящую пелену. Пространство вокруг алтаря затрепетало, поплыло. Из ниоткуда полилось пение невидимого хора, прекрасное и ужасающее.

Жрецы в изнеможении рухнули на колени, рыдая от восторга и ужаса.

Я широко улыбнулся. Никакого страха. Лишь предвкушение. Наконец-то. Надоело бить слуг, пора поговорить с хозяевами.

Кажется, все закончится быстрее, чем я рассчитывал. И куда как интереснее.

Воздух в храме стал не просто густым — он стал жидким, тяжелым, как расплавленный свинец, пропитанный сладковатым, тошнотворным запахом тысячелетней пыли, ладана и безраздельной власти. Свет свечей слился в ослепительное, невыносимое для смертного глаза сияние, выжигающее тени и превращающее пространство в сплошной золотой туман. И из этого тумана, из самой субстанции веры и страха, что веками копилась под этими сводами, начали проявляться боги.

Сначала это были лишь тени, искаженные образы на стенах. Потом — сгустки энергии, пульсирующие в такт древним ритмам мира. И наконец, они обрели форму. Вернее, подобие формы — то, что их верующие были способны воспринять и перед чем могли пасть ниц.

Слева, из вихря искр и раскатов грома, который никто не слышал, но все ощущали костями, возник воин в доспехах из молний. Высокий, яростный, с бородой из спутанных штормовых облаков и глазами, в которых пылали зарницы. Перун. В его руке был меч, слепленный из сгустка небесного огня, и каждый его вздох отдавался глухим громом где-то за пределами реальности.

Справа, из тени, что стала гуще ночи, выполз другой. Старый, с лицом, испещренным морщинами-рунами, в плаще из спящей земли и с посохом, увенчанным черепом какого-то забытого чудовища. Его глаза были бездонными, как пустые колодцы, а улыбка обещала не сладкие сны, а вечный покой. Велес. Хозяин скрытых путей и потустороннего.

Между ними, словно из самого камня пола, проросла женщина. Статная, величавая, в одеждах, сотканных из паутины судеб и колосьев пшеницы. Ее волосы были цвета спелой ржи, а в руках она держала веретено, с которого наматывалась нить, переливающаяся всеми оттенками жизни и смерти. Макошь. Пряха судеб.

И последним, прямо над алтарем, из самого пекла священного огня, выковалась фигура кузнеца. Исполинского роста, с руками, покрытыми ритуальными шрамами и каплями застывшего звездного металла. Его борода была подобна расплавленному золоту, а глаза — двум раскаленным углям. Сварог. Творец, законник, неумолимый, как удар молота о наковальню.

Они не были здесь физически. Это были проекции, квинтэссенции их воли, облеченные в образы, понятные молящимся. Но сила, что исходила от них, была вполне реальной. Она давила на уши, сжимала грудь, пыталась пригнуть к земле, заставить трепетать, склониться. Жрецы, лежавшие ниц, рыдали и бились в религиозном экстазе, а Наталья, застывшая у входа, вжалась в стену, ее лицо было белым как мел, а глаза — огромными от ужаса.

Я же стоял, скрестив руки на