Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
У другого я просто вырвал тень из-под ног и набросил на него же. Его собственная тень задушила его, втянув в небытие.
Третьего я заставил забыть, как дышать. Он стоял, широко раскрыв глаза и рот, и медленно синел, пока не рухнул замертво.
Это было уже не сражение. Банальный разнос. Матч чемпиона мира по боксу с дворовым хулиганом. Демонстрация того, насколько хрупки дарованные силы перед лицом того, кто эти силы оспорил и присвоил себе.
Последние десять воинов собрались в кучку, спиной к спине. Они больше не атаковали. Они ушли в глухую оборону, создав единый, сияющий на всю площадь купол из своей веры и воли. Он пульсировал неистовой энергией, от него исходил жар расплавленного золота.
— Мы — воля богов! Нас не сломить! — кричал один из них, и в его голосе звучала истерика.
Я медленно подошел к их сияющему кокону. Он был красив. По-настоящему. Символ последнего рубежа.
— Воля? — я усмехнулся. — У вас ее отняли, когда вы согласились быть марионетками. От вас у вас ничего не осталось. Ни души, ни воли. Пустые оболочки, накачанные псевдожизнью. Поэтому мне вас не жаль.
Я поднял руку, но не стал пытаться пробить щит силой. Просто прикоснулся к нему кончиками пальцев. И начал впитывать. Впитывать их веру, силу, сам свет этого щита. Энергия, что могла бы питать целый город, хлынула в меня могучим потоком. Божественный щит на глазах померк, потрескался и рассыпался с жалким звоном, словно разбилось обычное оконное стекло.
Они стояли передо мной — десять изможденных, обессилевших людей в потускневших доспехах. В их глазах больше не было ничего. Ни веры, ни страха, ни надежды. Одна пустота.
— Вы считались сильнейшими в мире, — сказал я им, и в моем голосе не было ни злорадства, ни торжества. Лишь констатация факта. — Ваш мир слишком мал.
Я не стал тратить на них ни магии, ни силы. Просто прошел мимо, и с каждым моим шагом они рассыпались в прах, как древние мумии, тронутые свежим воздухом. Их время истекло.
Я остановился, оглядывая площадь. Тишина. Ни стона, ни звона доспехов. Только ветер гулял между обломками, да носил по мостовой пепел, который еще несколько минут назад был Божественной Сотней. Мощнейшей силой этого мира. От которой не осталось ничего. Никого.
Воздух пах озоном, пеплом и смертью. Я глубоко вдохнул. Наконец-то стало тихо.
Глава 6
Глава 6
Тишина, наступившая после бойни, была густой, тяжелой и звенящей. Ее порождало не просто отсутствие звуков, а полное исчезновение статичного гула божественной мощи, что еще несколько минут назад наполнял площадь.
Воздух был пропитан запахом, от которого щекотало в носу — озон от сгоревшей магии, сладковато-приторный дух пепла, что когда-то был плотью и доспехами, и резкая, железистая вонь крови, успевшей впитаться в камни мостовой.
Я стоял в эпицентре образовавшегося хаоса, дышал этим адским коктейлем и чувствовал лишь холодное, удовлетворенное спокойствие. Наконец-то стало тихо. Наконец-то эти надменные куклы перестали играть в свои глупые игры.
Из-за груды обломков какого-то полуразрушенного здания, куда она, видимо, спряталась, выползла Наталья. Не вышла, не подошла — именно выползла, как ошеломленный зверек после лесного пожара. Медленно поднялась на ноги, ее строгий костюм был в пыли и подпалинах, а лицо… На ее лице была написана такая гамма эмоций, что даже мне, повидавшему виды, стало слегка интересно. Шок, граничащий с отупением. Ужас, перед которым бледнел любой кошмар. И где-то в глубине, в самых уголках ее широко раскрытых глаз — крошечная, едва теплящаяся искра того самого благоговения, что я видел у нее при первом появлении Сотни. Только теперь это благоговение было обращено не на сияющих воителей, а на того, кто их обратил в пепел.
Ее взгляд скользил по площади, выжженной и перепаханной магией Пустоты, по одиноким, почерневшим обломкам доспехов, по пятнам на мостовой, где от воинов не осталось ничего, кроме теней, впаянных в камень. Она пыталась что-то сказать. Губы ее шевелились, но звука не было. Словно голос отказывался повиноваться, не в силах описать увиденное.
В этот момент на окраине площади, осторожно, как стая испуганных псов, появились жандармы. Городская стража, опоздавшая, как это обычно и бывает, на собственные похороны. Они выстраивались в нечто, отдаленно напоминающее оборонительный порядок, тактические щиты с гербом Костромы выставлены вперед, огнестрельное оружие — явно магическое — нервно дрожало в неуверенных руках. Но ближе, чем на сотню шагов, они подойти не решались.
Их командир, толстый мужчина в пятнистой форме, что-то кричал, размахивая рукой, но его голос тонул в звенящей тишине, и никто не двигался с места. Они смотрели на меня, на площадь, и было ясно — это не защитники. Свидетели. И им очень хочется остаться живыми свидетелями.
Наталья, наконец, нашла в себе силы, и из ее горла вырвался хриплый, надломленный шепот:
— Видар… что ты… они же… Божественная Сотня… Их нельзя вот так вот… убивать.
Я повернул к ней голову, и мой взгляд, должно быть, был пустым, как пространство после моей магии. Мне было не до ее экзистенциального кризиса. Не до ее попыток осмыслить масштаб произошедшего. Ее слова долетали до меня, как назойливое жужжание мухи, которую вот-вот прихлопнут.
— Потом, — отмахнулся я от нее, словно от ветки, зацепившейся за плащ. — Дело еще не сделано.
И я пошел. Не к жандармам, не к Наталье. К главным, массивным, покрытым позолоченными пластинами дверям Храма Всех Богов. Они были закрыты. Заперты изнутри. Но для меня они являлись не преградой, а лишь формальностью.
Я чувствовал то, что происходило за этой дубовой толщей. Жизнь. Десятки, может быть, сотни сердец, бьющихся в унисон, полных одновременно страха и фанатичной решимости. И магия. Не та, что была у Сотни — прямая, боевая. Другая. Густая, ритуальная, нарастающая, как гул гигантского роя пчел. Они что-то готовили там, в своем каменном улье. Что-то убойное. Какой-то последний аргумент, финальное заклинание, призванное стереть меня с лица земли. Я уловил знакомые ноты — призыв, молитвы, отчаянную попытку пробиться сквозь завесу миров и призвать самих хозяев силы.
Мне было не привыкать к такому. Всегда, в конце концов, они начинали звать больших папочку
