Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
Я даже не стал тратить на них серьезные заклятья. Просто выдохнул, окутав себя тонким, но несокрушимым барьером воли Пустоты. Духи, коснувшись его, взвыли и рассыпались, как пепел. Тени с шипением отступили, не в силах преодолеть безразличие, которое было крепче любой брони.
— Надоели, — буркнул я и пошел вперед, ориентируясь на внутренний компас, что всегда вел меня к самым сильным точкам этого мира. К Кудыкиной горе. Ландшафтик-то знакомый, но имелись нюансы, ага.
Первым серьезным препятствием должна была стать избушка Бабы Яги. В моей Нави ее хижина стояла на опушке леса из костяных деревьев, и старуха, хоть и была стервой редкостной, всегда радушно встречала меня чаркой отменного самогона и парой ядовитых сплетен о соседях. К Иванам Дуракам, к коим она причисляла и меня, старая питала слабость и несварение желудка. Здесь же…
Здесь не было леса. Моему взгляду открылось выжженное, потрескавшееся поле, усеянное обломками черепов. А посреди него на гигантских, судорожно изогнутых куриных ногах, вращалась не избушка, а нечто, напоминающее склеп, сращенный с живой плотью. Стены были обшиты почерневшей кожей, в окнах вместо стекол болтались высохшие кишки, печная труба отсутствовала, из дыры в крыше вырывался черный зловонный дым.
Избушка завизжала, скрипя костяными ногами, и развернулась ко мне входом. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла ведьма. Но это была не знакомая мне старушонка с костяной ногой и хитрым прищуром. На меня смотрела бешеная тварь. Ее тело было высохшим, как мумия, волосы — шевелящимся клубком червей, а изо рта сочилась черная смола. В руках она сжимала не ступку, а окровавленную кость.
— Чужая плоть! Чужая душа! — просипела она, и ее голос был похож на скрежет ржавых ножей. — Мое! Все будет мое! Войди в мой дом, путник, и останься навеки!
— Отклоняю любезное приглашение, Яга, — холодно парировал я. — Не в настроении сегодня для твоих угощений.
— ВОЙДИ! — взревела она и ринулась на меня, двигаясь с паучьей скоростью. Ее костяная нога вонзилась в землю, как копье, а окровавленная кость описала в воздухе дугу, оставляя за собой след гниющей магии.
Я не стал уворачиваться. Встретил ее атаку сжатым кулаком, в который вложил всю свою досаду на этот искаженный мир. Удар пришелся ей прямо в грудь. Раздался не глухой звук удара по плоти, а оглушительный хруст ребер и… скрежет ломающейся реальности.
Баба Яга отлетела назад, врезалась в свою же избушку, и та, завизжав, рухнула, сложившись в неестественную груду плоти, костей и гниющего дерева. Оттуда донеслось лишь слабое, захлебывающееся шипение. Вставать она уже не собиралась.
Я фыркнул и пошел дальше. Дорога вела к реке Смородине. Или к тому, что от нее осталось. Вместо студеных темных вод я увидел бурлящий поток расплавленного металла и пламени. Он пожирал сам воздух, и от его жара трескалась земля на берегах. А над ним, вместо знакомого шаткого Калинова моста, был перекинут мост из спинных хребтов и ребер каких-то колоссальных существ, раскаленный докрасна.
Стоило мне ступить на первую кость, как жар, в тысячи раз превосходящий любой земной огонь, обрушился на меня. Он должен был испепелить плоть, испарить кости, спалить душу. Мои сапоги задымились, но кожа, закаленная в Купели Мораны, выдержала. Я шел по этому адскому мосту, как по проспекту в погожий день, чувствуя лишь легкое, почти приятное покалывание.
И тут из бурлящей реки с ревом, способным оглушить целую армию, поднялась голова. Не одна. Три. Змей Горыныч. Но и он здесь был не тем задумчивым, вечно подкуренным философом, с которым я мог пропустить стаканчик-другой, выкурить самокрутку, обсудить гендерные отличия или поругаться на жизнь нашу тяжкую. Нет. Это было воплощение слепой, животной ярости. Чешуя его оказалась не зеленой, а черной, как ночь, и покрытой язвами, из которых сочилась желтая слизь. Шеи, длинные и мускулистые, извивались, как плети, а в пастях, усеянных кинжаловидными зубами, плясало пламя, от которого плавился камень.
— ВИДА-А-АР! — проревела центральная голова. — ТВОЯ СМЕРТЬ ПРИШЛА!
— Это не смерть пришла, а я пришел. Смекаешь разницу? — вздохнул я, не останавливаясь. — Иди проспись.
Он не стал тратить время на угрозы. Три пасти разверзлись, и из них хлынули потоки не просто огня, а сконцентрированной ненависти и разрушения. Один — алый, плавящий все на своем пути. Другой — изумрудный, от которого гнили и рассыпались даже камни. Третий — черный, поглощающий свет и звук.
Я собрал перед собой щит из льда Нави, но не для защиты, а как линзу. Потоки пламени ударили в него, сконцентрировались в ослепительную точку, а затем я резко развернул щит и отразил все это великолепие обратно в него же.
Алый поток ударил в левую голову, и та с воем начала плавиться, как свеча. Изумрудный — в правую, превращая чешую и плоть в зловонную жижу. Черный поток, поглотивший собственную мощь, схлопнулся в крошечную черную дыру прямо перед центральной головой и с громким звуком оторвал ее, втянув в небытие.
Обезглавленное, дымящееся тело Горыныча с глухим плеском рухнуло в реку, подняв волну раскаленного металла. Я перешагнул через тушу, все еще шипящую и извивающуюся в агонии, и сошел с моста на другой берег.
Путь был свободен. Впереди, в зловещем багровом свете этого безумного мира, высилась Кудыкина гора. А на ее вершине, словно корона из костей и отчаяния, чернел замок Кощея. Там была Морана. И там должно было все закончиться.
Я ускорил шаг. Пора было заканчивать с этим цирком. Окончательно и бесповоротно.
Кудыкина гора оказалась не просто возвышенностью, а нагромождением отчаяния, вывернутой наизнанку геометрией и физических законов, и здравого смысла. Ее склоны были сложены не из камня, а из спрессованных временных пластов, обломков забытых миров и окаменелых стонов. Воздух струился здесь густыми, тягучими волнами, пахнущими старыми книгами, пролитой кровью и остывшей звездной пылью. И на вершине этого абсурда высился замок Кощея.
Не крепость в привычном понимании. Скорее, гигантский, пульсирующий организм, высеченный из черного матового обсидиана, который не отражал свет, а поглощал его, втягивая в себя само пространство. Башни извивались, как щупальца спящего кракена, а вместо окон зияли пустые глазницы, из которых сочился тусклый, болотный свет. Стены дышали, ритмично расширяясь и сжимаясь, и по их поверхности бегали судорожные блики, словно под тонкой пленкой камня текли реки расплавленного свинца. Вместо рва — пропасть в никуда, бездонная
