Безродный - Шурик Сливкин
Корнеев. Знал отца. Прикрывал его. Теперь — прикрывает меня. Но молчит. Не рассказывает, а ждёт, когда я приду и спрошу.
Ледовская. Знает — или почти знает. Не давит. Но ждёт. Ледовские умеют ждать — у них в крови антифриз.
Данила. Злится. Считает трусом. Потерял лицо перед своими.
Артём. Молчит. Это — хуже всего.
— Кирилл, ты слушаешь? — Лёха помахал ложкой перед его лицом.
— Каждое слово. Тигель не взорвался. Прогресс.
— Точно! А ещё Игнатова сказала, что на следующей неделе будет практическое занятие по резонансу Ядра, и я вообще не понимаю, что это…
Кирилл слушал, кивал — и думал о том, что завтра нужно поговорить с Корнеевым. Настоящий разговор, без масок. Показать фотографию. Спросить прямо.
«Кто такой мой отец? Что на самом деле случилось? И почему вы — здесь, а он — нет?»
23:17.
Комната 412. Темнота, тишина, мерный гул труб в стене. Кирилл лежал на кровати в спортивных штанах и футболке, заложив руки за голову. Не спал — думал. Сон в последние три дня приходил тяжело, рваными кусками, как радиосигнал сквозь помехи.
Отец улыбался на фотографии. Широко, открыто. Человек, который не боится камеры. Не боится стоять рядом с куратором и улыбаться.
А на обороте — «Беги.»
Что случилось между этими двумя моментами? Между улыбкой и бегством? Сколько прошло — год, два, десять?
И кто написал «Беги»?
Запах.
Кирилл сел на кровати.
Гарь. Тонкая, едкая, с характерной сладостью горящего дерева. Не из окна — из-за двери. Из коридора.
И одновременно — жар. Еле заметный, но нарастающий. Температура в комнате поднялась на градус. На два. На три.
Кирилл бесшумно встал. Босые ноги на линолеуме — горячем. Линолеум у порога — горячий.
Огонь. За дверью — огонь.
Он шагнул к двери и положил ладонь на металлическую поверхность. Горячая. Не раскалённая — но жар рос, и вместе с ним по ту сторону двери нарастал звук: тихое, ритмичное потрескивание пламени, которое ест дерево.
Поджог. Слабая огненная техника — направленный выброс, точечный, без взрыва. Не пожар, а поджог. Прицельный. Мою дверь.
Почерк — Волковы. Направленный огонь, без остаточного рисунка. Чистая злость.
Данила? Нет. Он горячий, но прямой — если бы хотел, пришёл бы сам и сказал в лицо. Это — кто-то из его свиты. Решил выслужиться, «наказать безродного за дерзость».
Дым сочился из-под двери — тонкой серой полосой, как змея. Ещё минута — и сработает пожарная сигнализация. Набегут охранники, администрация, расследование. Кирилл — в центре внимания, Волковы — под подозрением, Данила — в ярости. Скандал. Комиссия. Ещё один повод для Рысина задержаться.
Нет. Не будет скандала.
Кирилл открыл дверь.
Огонь лизал косяк — рыжий, весёлый, жадный. Языки пламени ползли по дереву обшивки, поднимались к потолку. Жар ударил в лицо — сухой, плотный, с запахом смолы и палёной краски. Коридор — пустой. Тот, кто поджёг, уже ушёл.
Кирилл не думал. Тело думало за него — тело, которое прожило две жизни и знало огонь так, как рыба знает воду.
Он вытянул руки перед собой, раскрыл ладони — и потянул.
Не Ядром. Не Нулевой стихией. Просто — техника контроля, которую он освоил в той жизни на четвёртом году обучения у мастера Ро. Любой огонь — это энергия. Энергию можно перенаправить. Сжать. Погасить.
Или — забрать.
Пламя дрогнуло. Языки огня, тянувшиеся вверх, замерли — на секунду, как живые существа, почуявшие хищника. А потом — потекли к его ладоням. Не потухли — именно потекли, как вода в воронку, как железная стружка к магниту. Рыжие ленты скручивались в спирали, втягивались в раскрытые пальцы, и между ладонями Кирилла рос шар — маленький, плотный, оранжевый, горячий.
Три секунды. Четыре. Пять.
Пламя ушло. Дверной косяк — обгоревший, чёрный, дымящийся, но — не горит. Потолок — копоть, но не горит. Огня — нет.
Весь огонь — в его руках. Шар размером с кулак. Горячий, яркий, живой.
Кирилл медленно сжал ладони. Шар уменьшился. Стал с грецкий орех. С горошину. С точку.
Исчез.
Жар ушёл из коридора. Остались запах гари, обугленный косяк и тишина.
Кирилл выдохнул. Опустил руки. Осмотрел дверь — повреждения поверхностные, обшивка обгорела, но металлическое полотно цело. Восстановимо. Замена панели — и никаких следов.
Чисто. Тихо. Никто не…
Скрип.
Кирилл обернулся.
Дверь комнаты 410 — напротив — была открыта.
В проёме стоял Лёха.
Босой, в растянутой футболке, волосы торчком. Очки — криво, на кончике носа. Глаза — огромные, круглые, как два блюдца.
Он смотрел на руки Кирилла.
Кирилл посмотрел на свои руки. Ладони — красные от жара, но чистые. Ни ожога, ни следа. Как будто он только что подержал чашку с горячим чаем, а не стянул в кулаки чужой огонь.
Тишина.
Лёха переводил взгляд — от рук Кирилла к обгоревшему косяку, от косяка — обратно к рукам. Губы шевелились, но звук дошёл не сразу, как при плохой связи.
— Ты… ты только что…
Кирилл не двигался. Не дышал.
Он видел. Он стоял в дверях и видел всё — как огонь тёк ко мне, как я взял его голыми руками, как сжал в точку. Всё.
— Это не Искра, — прошептал Лёха. Голос тонкий, ломкий. — Кирилл… это вообще не Искра.
Глава 5: Маленькая ложь
Лёха стоял в дверях и не моргал.
Кирилл знал этот взгляд. Видел его десятки раз — в прошлой жизни, когда случайные люди оказывались свидетелями того, чего видеть не должны были. Расширенные зрачки, приоткрытый рот, руки — вдоль тела, как плети. Мозг получил картинку, которая не влезает ни в одну привычную рамку, и завис — как старый компьютер, которому скормили файл не того формата.
У меня три секунды, пока он не начнёт думать. Пока не начнёт — легко. Потом — сложнее.
— Лёха, — Кирилл шагнул к нему. Голос — спокойный, ровный, как будто они стоят в очереди за кашей. — Зайди ко мне. Сейчас.
Лёха не двигался. Глаза — на руках Кирилла. Красные ладони, чистые, без ожогов. Секунду назад в этих ладонях умирал огонь.
— Ты… ты только что…
— Лёха. В комнату. Давай.
Что-то в голосе — не громкость, не угроза, а та особая тяжесть, которую невозможно подделать и невозможно проигнорировать — дошло до него. Лёха качнулся вперёд, переступил порог четыреста двенадцатой на негнущихся ногах. Кирилл
