Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

Степанида тут же расцвела улыбкой, будто только и ждала этого вопроса.

— Да вот в гости пришла! И не с пустыми руками, гляди‑ка! — с торжественным жестом она достала из кармана объёмный пакет, из которого тут же потянулся умопомрачительный аромат свежей выпечки. — Смотри‑ка, какие напекла! Любо‑дорого посмотреть. Айда чайку пошморкаем, а?

Она развернула пакет, и на свет явились румяные, золотистые пирожки — с пылу с жару, с хрустящей корочкой и соблазнительным паром, пробивающимся сквозь складки пергамента. Казалось, даже воздух в комнате стал гуще от этого аромата, наполнившись духом домашнего уюта.

Затем Степанида повернулась к Вадиму и добавила с неподдельной теплотой:

— И ты давай, хватит работать. Отдохни малость. Чайку попьём, пирожков отведаем — оно и на душе теплее станет.

И в этом была ещё одна, не менее важная причина их дружбы. Степанида пекла, без преувеличения, самые вкусные пирожки в округе — а может, и во всём мире. Её секрет оставался загадкой: то ли особый замес теста, то ли щепотка неведомого волшебства, то ли просто любовь, с которой она вкладывала душу в каждое изделие. Авдотья перед этими пирожками никогда не могла устоять — стоило лишь уловить их аромат, и все дела мгновенно откладывались в сторону.

Вадим невольно улыбнулся, глядя на двух женщин, уже оживлённо обсуждавших, какой чай лучше подать к пирожкам. В этот момент всё мистическое, пугающее, необъяснимое отступило на задний план, оставив лишь простое человеческое тепло — тепло дома, дружбы и доброй выпечки.

6 глава. Попытки вызова

— Есче раз, да поживее! — скомандовала Авдотья, похлопывая рукавицами одна о другую. Сухой, дробный звук, словно выстрелы маленького пистолета, разрывал кладбищенскую тишь. — Всё, с меня хватит, — вздохнула она, и пар от её дыхания повис в воздухе густым облаком. — Кости ломит. Я в машину, греться! А ты тут со своими мертвяками копайси.

Она поплотнее, с привычной хозяйственной основательностью, затянула шерстяной платок, и тяжёлой походкой, проваливаясь в снег, заковыляла к калитке.

«Не бабка, а Гитлер в валенках», — мрачно подумал Вадим, с трудом натягивая мокрые, задубевшие на морозе перчатки. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, обжигая кожу.

Он сделал глубокий вдох. И огляделся. Зимнее кладбище на закате — как чёрно-белый снимок, мир, замерший в ожидании.

Снег лежит нетронутый — пушистый, почти светящийся в полумраке. Он укрыл дорожки, окутал основания памятников, набросил мягкие шали на ограды. В некоторых местах снежное покрывало нарушено следами — то ли животных, то ли случайных прохожих, — но они быстро теряются в белоснежной глади.

Надгробия стоят в безмолвном строю. Одни — высокие и строгие, с чёткими гранями, другие — скромные, почти сливающиеся с окружающим пейзажем. Едва заметны венки, припорошенные снегом.

Деревья — молчаливые стражи — протягивают ветви, покрытые инеем. Когда ветер слегка колышет их, раздаётся тихий хрустальный звон — будто кто‑то перебирает струны невидимой арфы.

Воздух неподвижен и пронзительно чист. Он пахнет морозом, хвоей и чем‑то неуловимым — то ли воспоминаниями, то ли тишиной, которая здесь кажется особенно густой, осязаемой. Дыхание вырывается белыми облачками, тает и растворяется в вечернем холоде.

За низкой кладбищенской оградой, вдалеке слышен лай собак. Ещё дальше, из-за горизонта, доносились приглушённые звуки жизни: смутный гул голосов, обрывки смеха, скрип снега под чьими-то быстрыми шагами. В окнах домов зажигались тёплые огни, мерцали разноцветные гирлянды, — кто-то уже начал готовиться к празднику, наряжая своё жильё в предвкушении чуда.

Здесь же, среди могил, эти краски и звуки казались иллюзией, плоской картинкой на экране. Время будто споткнулось и застыло, утонув в бездонном колодце зимнего вечера. Остались только снег, тишина и тёмные силуэты памятников, наблюдающих с каменным равнодушием.

Вадим, задумался… он думал о том, что ему начинает нравиться находится на кладбище и нет ни капли страха в его присутствии тут. Однако холод брал свое. Он заставлял ёжиться, стучать зубами. А Евдокия не поедет домой пока не будет результата.

«Я тебе есче раз повторяю дурень! Это надобно только тебе! И заруби себе ендо на носу, понял?!» — отголосок её хрипловатого голоса врезался в память, чёткий и ядовитый.

Снег набивался в рукава, холод пробирался до костей, но Вадим упорно ощупывал надгробия, вслушивался, искал хоть малейший отклик. Он спотыкался и падал, вновь вставал и все по кругу. Безвыходность давила, словно тяжёлый снежный покров над могилами.

«Ну почему ничего не выходит?» — безумная, навязчивая мысль металось в черепной коробке, отскакивая от стенок сознания. В финальном порыве отчаяния, когда ноги сами подкосились, Вадим плюхнулся в снег. Он тяжело опустился на колени, потом на пятки, не чувствуя холода сквозь онемение. Обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы, и глухо, в такт собственному бешеному пульсу, прошипел в ледяную мглу: «Не выходит. Совсем не выходит».

Тишину леса внезапно нарушил звук — едва уловимый, похожий на дуновение ветра. Вадим замер, вслушиваясь. Это был голос. Кто-то пел… нет, не просто пел — напевал что-то бессловесное и грустное. Мелодия, сотканная из шелеста листьев и зимней стужи, будто вытекала из самых сумерек.

Он медленно поднял голову и замер, вглядываясь в частокол стволов. Среди голых, заиндевевших ветвей мелькнуло движение — лёгкий, почти невесомый силуэт. Девушка. Она бродила меж деревьев, словно тень, её плавные движения были неестественно медленны, а её песня, от которой по спине побежали мурашки, лилась непрерывно.

На незнакомке было длинное белое платье, неотличимое от снежной целины — оно не колыхалось на ветру, а будто вырастало из самого снега. Волосы, распущенные по плечам и спине, струились тем же мертвенно-бледным, лишённым жизни оттенком, сливаясь с тканью и пейзажем в единое призрачное пятно. Девушка обогнула ель и предстала перед Вадимом лицом. Но там, где должно было быть лицо, была лишь гладкая белая маска, бесстрастная и безглазая. Только тёмные прорези для глаз смотрели в никуда.

Сердце Вадима гулко ударило в груди. Когда детали сложились в ужасающую картину. В сознании Вадима, словно осколок льда, всплыло мгновенно слово: «Снегурочка». Но не та, из сказки, а другая — из старых, забытых страхов, из бабушкиных полушепотом рассказанных быличек о той, что бродит в метель и стужу и губит любого, кто встретиться ей на пути.

Ледяной спазм страха сковал всё тело, пронзил до костей острее любого мороза. «Бежать. Немедленно», — просигналил мозг. Дело принимало самый скверный и нереальный оборот. Вадим инстинктивно попятился, стараясь не скрипнуть снегом под подошвами. Он сделал шаг, потом