Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания

Муслим тасовал идеи, когда в небе ухнула сова, в луче лунного света её тень упала на уцелевшую стену, и тут же пришло решение. Муслим шёл вокруг стены, следом за ним ходила лунная тень, словно подсказывала, покорно освещала путь. С благодарностью глянул вверх – никогда не видел такой яркой полной луны, огромной, почти в полнеба.

Теперь осталось только толкнуть стену. Муслим поставил машину так, чтобы при падении стена всей массой примяла капот и часть крыши. Надавил плечом, навалился всем телом и понял, что ошибся по поводу её рыхлости и неустойчивости. Стена падать не собиралась. Пришлось разгоняться на машине и обрушивать её шаркающим движением. Всё вроде грамотно рассчитал, но в конечном итоге струсил, в последний момент выпрыгнул из машины. И не зря. За метр до стены колесо наткнулось на камень, машина, подпрыгнув, развернулась и капотом врезалась в стену. Когда пыль улеглась, Муслим увидел, что стена практически смяла машину в бутерброд.

К утру машину на «галстуке» оттащили к мастеру в гараж.

Муслим ходил за Гажимжяном-усто, который кружил вокруг машины, время от времени останавливался, ужасался её раздолбленному виду, что-то кричал рабочим. Из-за невозможности её восстановить Муслиму сразу сказал «до свидания». Плакать и ломать в сердцах руки было бесполезно, но Муслим держался до последнего, пытаясь уговорить, умаслить, предложил пять тысяч. Надеялся на чудо. Гажимжян только вздыхал – чистой воды авантюрой было бы согласиться восстановить эту груду металла. Мастер знал пределы своих возможностей, этот заказ был выше его таланта и ресурсов.

– Ну, что вы скажете? – в сотый раз спросил Муслим, и в сотый раз получил отказ. – Гажимжян-усто! – Он заключил мастера в объятия, крепко поцеловал в обе щеки. – Проси что хочешь! Душу отдам.

Мастер что-то говорил про трактор, царапины, Муслим отшучивался, жаловался на тестя, приглашал мастера в гости смотреть на голую девицу в фонтане. Всё помнил смутно, как в тумане. Жутко болела спина, кто-то поставил укол, кто-то отвёз на машине домой, вечером разбудила Зухра.

– Ты чего кричишь?

– А чего я кричу? – испуганно уточнил Муслим.

– Да вроде непонятно.

Они долго пили утренний чай, точнее сказать, Зухра пила, а Муслим, растянувшись на топчане, досыпал вчерашнюю ночь, Зухра намазывала на лепёшку сметану, макала в мёд и без умолку болтала обо всём подряд, иногда замолкая, будто боялась, что Муслим её не слушает. Муслим терпеливо улыбался, любил, как, впрочем, он сейчас любил всё, даже этого муравья, который бесцеремонно спешил по его круглому животу. После сегодняшнего бурного пробуждения Зухра пыталась прятать радость, которая была гораздо слаще дыни.

– О чём мечтаешь? – жена спиной легла на его живот.

– Не поверишь! Ни о чём. Нет ни одной мечты.

– А если вот так? – поцеловала его в губы.

– Сладко. Мёд? – Руки его невольно потекли от талии по её телу.

И тут кто-то громко прокашлялся.

Муслим, не выпуская жену из объятий, поднял голову, заметил Гажимжяна-усто, сразу понял, что ему хана, и грубо погнал жену прочь.

– У нас проблемы, – произнёс Гажимжян-усто, когда недовольная Зухра скрылась в доме.

– У нас?

– Да. У нас с тобой. С первого начнём или сразу десерт принести?!

– Гажимжян-усто, не томи.

– Сегодня утром ко мне приходила милиция, расспрашивали про машины, которые поступали в последнее время.

На развалинах нашли тело, варан раскопал, наполовину сожрал, там следы от машины, стёкла от разбитых фар, краска. А в твоей машине мои рабочие под пассажирским сиденьем нашли лужу крови, повсюду остатки глины, кирпичей, ведь это стена рухнула на твою машину и придавила этого человека насмерть?

– Нет, нет, всё было не так!

– Мне неважно, – отмахнулся Гажимжян-усто. – Я обязан сообщить в милицию, и я это сделаю. Пришёл тебя предупредить.

– Гажимжян-усто, – взмолился Муслим, – давай не будем торопиться, выпьем шотландского виски, тестю из-за границы привезли.

– Я не пью.

– Посидим, поговорим. Пошли в сарай, у меня там укромное местечко, там нам никто не помешает.

– Муслим, мне некогда, у меня куча работы.

– Ну что вы, в самом деле. Чуть-чуть посидим, поговорим. Ты с машиной? Сам не пьёшь, гостям своим возьмёшь. Кто сейчас отказывается от шотландского виски? Подожди, не уходи, я сам принесу. Нет, лучше всё-таки пойдём со мной.

Зашли в сарай, Муслим плотно затворил дверь, зашёл в угол, легко отодвинул шкаф, словно он был на колёсиках, сунул руку вглубь и достал бутылку из толстого стекла, в ажуре тонкой чеканки.

– Бери, дорогой, – Муслим встряхнул бутылку так, чтобы мастер услышал звон монет. – Виски – настоящее золото, стоградусное. Выпьем, чтобы забыть все горести.

Мастер сразу понял, что ему предлагают взятку за молчание.

– Муслим, я не могу. У меня бригада свидетелей. Если я промолчу, другие сдадут.

– Я им тоже передам, все останутся довольны, хорошая штука, голова болеть не будет.

Мастер развернулся к двери.

– Подожди, подожди, дорогой, – схватил его за руку Муслим. Здесь больше нет, но обещаю: к вечеру у тебя будет три таких. – Заметив сомнение в глазах мастера, добавил: – Четыре… пять… шесть. Аллахом клянусь, это целое состояние, работать больше не надо.

Зима, 1976

На улице холодрыга, царствует колотун-бабай. Хотя сам день ясный, солнечный, небо голубое и звонкое. В такую погоду особенно красиво в тайге. Осину тронешь, снег с неё бисером сыплется и мерцает волшебством. На снег наступаешь, он поскрипывает, словно с тобой разговаривает.

В такой мороз спектакль репетировать в самый раз, народ сидит по домам, носа на улицу не кажет. Ася позвонила Супне, предложила роль Кая. Ожидаемо отказался, обозвал дурой, зато позвал прыгать с крыш. Теперь Ася отказалась – из принципа. Хотя ей нравилась эта игра. Ухнешь с верхотуры гаража в сугроб, потом выкарабкиваешься из снега и вновь ползёшь наверх, на крышу. И так целый день – до темноты. Потом снеговиком домой возвращаешься. Долго отряхиваешься в подъезде, пока баба Нюра не заметит и не прогонит. Красными пальцами давишь кнопку звонка, мама охает и помогает раздеться. Примороженные к валенкам штаны семейной парой уходят отмокать на одну батарею, на второй сушится пальто, сама Ася греется под одеялом.

Иногда устраивали соревнование, кто прыгнет дальше. Супня – несомненный лидер. Разбежится и летит, словно с приделанными крыльями. Однажды, в первом классе, Супня её поцеловал. Сделал вид, как будто нечаянно сверху на неё свалился, в щеку губами ткнулся. Ася, конечно, удивилась и, наверное, обрадовалась бы, если бы у неё на щеке не остались его сопли. «Фу!» – брезгливо утёрлась. Супня заметил и стал резким и даже грубым.

Нетеатральный всё-таки человек этот Супня. Стала думать, кого позвать. Долго приставала к Гульназ за советом. Та отнекивалась, отбрыкивалась, хотя знала всех Асиных знакомых и одноклассников. Тогда Ася решилась искать среди знакомых знакомых, как говорится, кто попадётся на пути, пусть даже старшеклассник или из другой школы. Рисковала, конечно, могло и прилететь по полной. А, была не была! Вдруг кто клюнет? Отозвались трое: Снежана Бархат, Лёшка Гвоздь и Пастила.

Снежана сразу определилась на роль Снежной королевы, Лёшка Гвоздь захотел быть дровосеком, Пастиле было всё равно, кого играть, лишь бы заплатили.

Лёшка Гвоздь – баскетболист, под два метра ростом. Снежная королева ему по пояс, даже не заметит, если она пройдёт у него между ног. Лёшка, конечно, красив и привлекателен. Он всем девчонкам в школе нравится. И Асе нравится (говорит шёпотом даже себе). Непонятно только, чего Лёшке Гвоздю вздумалось откликаться на Асино приглашение. Поржать? Может, отказать, тем более что в сказке нет дровосеков?

О Пастиле Ася думала долго. Мальчиком он был, мягко говоря, со странностями. Ссориться и защищать себя категорически не умел, но очень любил во всё вмешиваться и разрывал всем мозг бесконечными советами, а также приставал со стихами какого-то Бродского. Его прогоняли, проклинали, орали, но Пастила не унывал. И да. Пастила обожал товарообмен. Любой разговор сводился к конфетам, пирожным, яблокам. Ты мне – я тебе. В них он шарил не хуже Рокфеллеров (ну, наверно, Рокфеллеры только о них и говорят).