Тропою волков - Анна Хисматуллина
- А дальше - дальше-то что? - Рябинка так и ерзала, тянула за расшитый рукавчик. Жива улыбнулась подруге: - Иду я, значит - корзинка руку оттянула. На траву ее поставила, думаю - дай-ка, передохну! Дом-то, тетушкин, не близко - на самом краю деревни! Гляжу - парень навстречу, чужой, ненашенский.
Худущий, волосы, что вороново крыло - а глаза недобрые. И пес рядом, облезлый, семенит, шерсть клоками, взгляд угрюмый - чисто волчий! И вблизи-то никого, чтобы на подмогу кликнуть. Ну, думаю - бросать надо корзинку, да бежать - а уж больно яблок жалко! Ну, как, если пса своего, страшного, натравит, куда мне от него? А он все ближе шагает, да улыбается, нехорошо так! И пес зубы кажет, вот-вот схватит за ноженьку. - Далеко ли путь держишь, красна девица? - спрашивает, сам глазищами так и шарит, будто куренка на забой оглядывает. Стало мне совсем нехорошо, взглядом ищу - может, палку какую подобрать успею, потолще? И тут... копыта простучали!
Девчонки затаили дыхание. Самые робкие спрятали лицо в ладони. Известно ведь - на ночь, да такие страхи - кто угодно забоится! - Гляжу - это же Беленыш, родимый! Встал между мной и чужаком тем, копытом роет, уши к голове прижал - не подходи, затопчет-зашибет! И мой Соколик в седле - лук любимый, можжевеловый, при нем, и нож охотничий, в полпяди; как сердечко-то застучало! Ой, девки - если бы и раньше замуж за него не соглашалась - в тот час на шею бы прыгнула! - призналась Живушка, под одобрительный смех подружек.
- А чужак-то что? Испужался Соколика твоего? Или коня больше! Бают ведь, белые кони на себе, в прежние времена, воинов солнечных на спине возили, любая нечисть их бежать должна! - наперебой гомонили девчонки. Всем сразу стало весело - известно ведь, чем страхи ночные гонят - звонким смехом, да доброй беседой! - А кто его, пришлого, знает... спрашивает мой любушка: "Ты чей, мол, добрый молодец? Издалече взялся? Не видел я тебя в наших краях..." Тот под ноги только сплюнул, пса за загривок взял, да и пошел себе. И вот диво - Соколик меня на седло сгреб, к себе прижал - повернулись мы, а чужака-то и нету! Пропал, вместе с псом своим, как и не было их. А тропинки там две всего... так и пропали, как сквозь землю.
Любый меня домой-то отвез, с седла снимать начал - а я ни в какую, пальцы от страха свело. Держусь, значит, за рукав-то его и реву, с перепугу. Так, он мне каждый пальчик и поцеловал. Сразу страх пропал, и слезки высохли! А потом и к устам прижался... хорошо, матушка не видела, она мне накануне грозилась: мол, до свадьбы увижу - хворостиной так отдеру, мало не будет! Еще и жениху твоему, бесстыжему, всыплю, как следует! Поскачет у меня, по всей избе, с напоротым задом! Девчонки хохотали уже в голос, утирали выступившие слезы. Все знали - мамка у Живы и правда, строга - не забалуешь! Такая и жениху рослому штаны спустит, не пощадит!
Прохладная осенняя ночь окутывала лес темным, бархатным покрывалом. Дневная хлопотливая жизнь засыпала, уступая место иным хозяевам. Мягко прошуршали в воздухе могучие крылья - крупная сова на лету скогтила зазевавшуюся мышь. Жалобный писк тут же оборвался. Сверкнули в кустах зеленые изумруды - дикий лесной кот, сторожко принюхиваясь, вышел на прогалину. Выпорхнула из небольшой каменистой пещерки стайка юрких летучих мышей.
Чуть подальше, возле круглого, точно блюдце, озерца, где в жаркие летние дни часто бегали купаться ребятишки, слышалось нетерпеливое ворчание и возня. Трещала разрываемая крепкими, острыми зубами плоть, хрустели кости. То и дело, стихийно вспыхивали драки за самый лучший кусок, но прекращались они так же быстро. Конь оказался крупный, хорошо упитанный - такого должно было хватить на всю стаю. Прохладный ночной ветерок разносил по берегу клочья белой, как снег, шерсти...
Глава 5. В западне
Мертвая коровья голова, облепленная жирными черными мухами смотрела на незваных гостей пустыми глазницами. Сытое жужжание казалось в жаркой полуденной тишине особенно громким, даже, почему-то, нахальным. Мухи, верно, считали себя настоящими хозяевами позабытого рыбацкого поселка. И то - настоящих-то, теперь, где сыскать?
- Тишь-то, какая... и запах - чуешь? - конопатый курносый Чернаш утер катящийся со лба пот. Ему, полнотелому, в этакую жару приходилось вовсе несладко. А и кольчуга вовсе не легонькая, потаскай-ка, целый день! Но без брони заходить в заброшенное поселение было опасно. Кто знает, какая нечисть завладела опустевшими домами, где больше не пылали жарким огнем беленые печи и давно выветрился запах хлеба.
Виташ повел могучими плечами. Не нравилось ему здесь - ох, и не нравилось! Кабы не княжеский приказ, и близко бы не сунулся. Все вокруг - перевернутые, рассохшиеся лодки на берегу, брошенная утварь, заросшие полынью и лебедой огороды - навевало гложущую нутро тоску. А ведь еще зимой здесь жили люди - правда, осталось их, всего-то, с десяток домов.
Здешняя река давно оскудела рыбой, едва-едва на еду хватало, не говоря уже о торговле, когда-то щедро кормившей большое людное поселение. Вот и разбредались вчерашние рыбаки, увязав пожитки, кто куда. Иные к дальней родне, в соседние деревни и села, другие - выше, по реке. Там тоже можно было встретить рыбацкие поселения, только народ был совсем иной.
Несколько десятков зим назад к здешним берегам причалили потрепанные бурями и долгой дорогой корабли. Сошедшие на твердую почву, диковинно одетые люди только что не падали с ног. И говорили чудно, будто клекотали, по-чаячьи. По счастью, нашелся среди встречавших гостей бывалый человек, сумевший растолковать всем незнакомую речь.
Оказалось, намного севернее, где местная река Тяжа вливалась в большое серое море, тянулась гряда скалистых островов. На одном из них проживал своей, скрытой жизнью, немногочисленный народец. Называли эти люди себя - эвки - то есть, чайки. Дружбы с соседними племенами они не водили и кровь с чужаками не смешивали. От того то, верно, и рождались низкорослыми, с тонкими ногами
