Тропою волков - Анна Хисматуллина
Опутает лапы густыми колючими побегами, бросит поперек дороги старое сухое дерево -попробуй, обойди! А безжалостный огонь жидким заревом разольется по траве, пожрет кусты малины и ежевики, выдыхая взамен поглощенной жизни горький ядовитый дым.
Чуж бежал следом за оленем, стараясь не отставать от быстроногого. Далеко позади ревело ненасытное пламя, трещали от губительного жара толстые стволы лесных великанов-дубов, ветви берез и осинок. Маленькие зверьки шныряли в густой траве, путаясь под лапами, над головой истошно кричали перепуганные пичуги.
Пролетел мимо могучий черный лось, с обломанным под самый корень рогом. Чуж отскочил в сторону, уворачиваясь от крепких копыт - этакая махина растопчет и не заметит! Дышать было почти невмоготу, глаза слезились от кусачего дыма. Девчонка кашляла и пищала что-то, крепко держась за мохнатую волчью шею. Лес вокруг погибал - быстро, страшно, беспощадно.
Скоро останется пепелище там, где еще совсем недавно шла кипучая шумная жизнь и учили лесной жизни малышей звериные мамки. Немногие уцелеют в страшном пожаре, а выжившим придется искать себе новый дом, далеко от родных краев. Очумевший от жара, наглотавшийся едкого дыма, Чуж не сразу понял, когда густой кустарник расступился перед ними, открывая каменистый берег.
Блеснула впереди спасительная гладь - озеро! Не останавливаясь, бурый волк вылетел к воде и ухнул вниз, с крутого обрыва. Дыхание сбилось, в нос и уши хлынуло, шерсть тут же набрякла, не давая всплыть. Чуж заработал лапами, отчаянно выбираясь наверх. По счастью, девчонка плавала, как шустрая плотвичка. Ее темноволосая голова показалась рядом, над водой. Плача и кашляя, Живушка обняла волка за мокрую шею, принялась гладить, тормошить.
- Родименький... - еле разобрал Чуж ее несвязный лепет. - Хороший мой... любушка... Мало кто из зверей сумел добежать до спасительной воды в тот день, да и те, кто добрался, по большей части утонули. Измученные долгим бегом, наглотавшиеся едкого дыма, они гибли, один за другим. Посередине озера находилась россыпь небольших каменных островков - на один из них бурый волк и закинул девчонку.
Она тут же принялась выгребать из воды всех, до кого могла дотянуться, усаживая сушиться рядом с собой. Чуж негодующе ворчал - места на скользких камнях и так было впритык. Но его не желали слышать. Пришлось смириться и терпеть незваных соседей. Дрожащие и мокрые лисы даже не смотрели в сторону взъерошенных зайцев, а те не обращали на извечных врагов никакого внимания.
На соседнем островке яростно вылизывал подпаленную шубу толстый лесной кот. Олени и косули, забравшись в воду по самую шею, тревожно косили темными глазами на догорающий лесной дом. Дым растекался над обугленными деревьями, пачкая чернотой свежую небесную голубизну. Живушка горько всхлипнула.
Ушастенький серый зайка затих, неподвижно вытянулся на ее коленях - не смог, бедолага, пережить страшное, не выдержало сердчишко. Слезы капали, да капали на мокрый мех. Как когда-то - много зим назад - на оскаленную страшную морду мертвого хищника, недвижно лежащего у порога родимой избы.
На противоположном берегу тоже успело прогуляться пламя, но меньше - с той стороны озера сплошняком тянулись вязкие болота. Чуж сам не знал, что заставило повернуть голову и вглядеться в прибрежные кусты, опаленные огнем. Шерсть на загривке встала дыбом, в горле заклокотало. Только всхлипывания девчонки под боком удержали бурого волка от неразумного, стремительного прыжка в воду.
Они смотрели на него, даже не пытаясь прятаться. Рыжая шерсть блестела на солнце, точно уходящее пламя не погасло, а рассыпалось на огненную стаю, с угольно-черными пятнами на спинах и боках. Янтарно-кровавые глаза горели шальным, каким-то пьяным торжеством, темные хвосты подрагивали в предвкушении. Чуж подобрался, чувствуя, как каменеют мышцы, а из глотки вырывается низкий угрожающий вой.
Пятнистые пришли в лес и принесли с собой беду, как бывало много-много зим назад. Но тогда их было, кому остановить. Чернохвостый волк никогда не охотится там же, где серый - это древнейший и непреложный закон самой жизни. Серого волка родили солнце, луна и лес - чернохвостого - губительный огонь, ночная мгла, пролитая в жестокой битве кровь.
Истинный сын леса не даст запятнанному злом душегубу безнаказанно ступать по своей земле. Стоит серому позвать - встанут за него горой деревья, звери, птицы и сама мать-земля. Несдобровать тогда лютому пришлецу и всей чернохвостой шайке.
Но беда, коли истинные волки покидают родные леса, вскормившую землю. Ибо лесная земля без волков - что мать без сыновей. Слабеет она, зябнет, одолевают старуху немочи и хвори. И тогда-то, на запах горьких страданий приходят лютые твари, а за ними - беды, одна за одной. Пожары лесные, мор, голод, кровавые дожди...
Чуж был истинным волком лишь наполовину, но кровь матери, проснувшаяся в нем, вдруг заговорила, властно и уверенно. Он шагнул к воде, собираясь спрыгнуть и добраться до берега, ставшего рыжим от блестящих шкур. Но пятнистые хищники ждать расправы не стали. Они исчезли так же внезапно, как и появились - только чуть шевельнулись опаленные огнем кусты...
Глава 27. Страшный улов
Черный пес лежал на плетеной соломенной подстилке, возле глиняной печки, и смотрел в огонь. Пламя отливало яркой зеленью - от пропитавшей дрова крепкой морской соли. Беспокойные волны то и дело выбрасывали на каменистый берег стволы деревьев в лохмотьях осклизлой коры, сломанные ветки, а то и обломки погибших в буре кораблей.
Этим добром эвки и топили свои кривобокие, слепленные из бурой глины печки. Тепла они давали немного, но неприхотливому чаячьему народу хватало его с лихвой. Привычные к лишениям, эвки умело использовали все, чем их одаривало суровое море, даже рыбьи потроха и кости не выбрасывались понапрасну. Их высушивали, тщательно перетирали в муку и смешивали с клейкими водорослями.
В голодное время из такой муки пекли зеленоватые горькие лепешки и варили похлебку. Мяса люди-чайки не признавали - да и откуда ему тут взяться, посреди моря. Разве что птицу камнем подбить, но этого клювоносый народ никогда бы не допустил. Скорее сварили бы в котле того, кто решится на подобное святотатство.
Брыська облизнул горячий сухой нос и вздохнул. Три седьмицы минуло с того дня, как он схватился с неведомой тварью, едва не утащившей под воду маленького Экиля. Яд морского гада оказался
