Тропою волков - Анна Хисматуллина
В миске оказался тушеный, с мясом, горох. Еще тугор принес несколько толстых лепешек и две головки лука. Давно уже Водан не сидел вот так, за скобленным столом, под крышей уютного дома. Бродячая жизнь чаще имеет вкус золы из костра, чем домашнего хлеба. Он привык к этому и почти забыл, как хорошо садиться обедать к горячему горшку с похлебкой, а не снимать с огня закопченный котелок.
Незаметно проскользнувшая в комнату Сметанка принялась с урчанием тереться о ногу, явно выпрашивая угощение. С благодарностью обнюхала брошенный на пол кусочек мяса и принялась лакомиться. Сытая рысь умывалась, усевшись поближе к очагу.
Тугор уплетал свою долю с завидным аппетитом здорового человека, которому не ведомы пустые размышления о том, о сем. Водан незаметно наблюдал за ним, думая, насколько может измениться жизнь за считанные часы. Еще недавно ходивший на боевом корабле, во главе бесстрашного войска, под рукой могучего и грозного царя, Сагир сейчас сидел за столом, рядом с безродным бродягой.
Ел пищу бедняков, хлеб, замешанный на муке из соломы, помогал спасать никому не нужного зверя из лап озлобленной толпы. И сам не замечал, что все больше становится другим. Или замечал, но ему было все равно - ведь где-то ждал могучий, грозный повелитель, способный омыть золотом нанесенные на душу и тело раны, возвращая на прежний, кровавый путь.
Очень может быть, и правда, стоило оставить его тогда, на берегу. Душа убийцы отправилась бы в чертоги Рогана - тугорского бога умерших, забирающего себе павших в бою воинов. А тело расклевали бы жадные до мертвечины чайки.
И это было бы проще всего. Даже проще, чем отнять жизнь - пройти мимо, перешагнуть кованным сапогом. А вместе с ним переступить через все, чему учил седой наставник, чьи слепые глаза видели куда меньше, чем зрячая душа...
Глава 25. Ватара и волки
Ох, и не любил Ватара волков! Еще когда мальцом неразумным под стол пешком ходил, и тогда на дух не выносил серых вражин. Волки его, Ватарушкина батюшку, заживо порвали; холодная тогда зима выдалась, брюхо от голода к спине липло. Муки в закромах осталось - в горсти собрать.
Последняя корова уже не молоком - водой синей доилась, горемычная. А детишек малых - полная изба; ревмя ревут - дай, батюшко, поесть! Вот и пошел Ватарушкин батько в лес, хоть какого зверя добыть, да сам добычей стал. Волков в ту пору много по лесам шастало, злых, худючих, голодных. Собак цепных рвали, по коровникам да курятникам промышляли, на людей не боялись нападать, и такое бывало. Знать, голод не тетка!
От батюшки потом копье, да топорик неразлучный нашли. Еще шкуры клочья, и изжеванный ошейник, от верного Пастуха, что с хозяином на охоту завсегда ходил. Справный был кобель, против самого медведя бы не заробел - да куда ему с целой стаей сладить! Сожрали подчистую, даже костей не сыскать. Ватарушка тогда у матери старшим остался, хлебнул лиха.
Шутка ли - пятеро братишек малых, и он - один добытчик! Последний кусок малым, бывало, отдаст, и с пустым брюхом на полати. А брюхо-то урчит, своего требует. А все волки, вражины проклятущие! Был бы жив батюшка... Как подрос Ватара, начал за соседом - бывалым охотником - след в след ходить. Научи, дядька, как след звериный читать, да копье метать!
Сосед - убеленный сединами, ворчливый Вахур - поначалу гнал настырного мальца, отмахивался. Потом попривык, стал с собой в лес брать, учить охотничей опасной премудрости. И все-то ладилось у них, пока прошлой зимой Вахур с печи своей замертво не упал. В одночасье отошел, дедушка. И то сказать, девятый десяток шел старику, а в лесу, да зимой, на лыжах, по свежему снегу, молодых обгонял!
Ватара малость погрустил-потосковал, да прибился к ватаге молодых удальцов, что на соболя, да куницу ходят. Быстро всему научился, бывалые охотники хвалили. В лесу работа иная - это не коровник от навоза чистить, под строгим матушкиным взором. И почетнее намного! А добытых соболей потом в Зелоград свозили, на ярмарку. Оттуда Ватара возвращался с гостинцами, сахарными петушками да пряниками, для младшеньких. Матушка гладила натруженной рукой по светлым вихрам, добытчиком называла.
Вот, так и кормился Ватара от леса и его даров, и всю семью кормил; да только обида, глубоко, как колючий шип, в сердце засела. На волков злючих, вместе с батюшкой детство у него отнявших. И как он рад был, когда пропали из окрестных лесов серые недруги. Просто исчезли, будто и не было их, вовсе. Так им, негодным, и надо!
Больше добычи нынче будет, оленей, быстрых косуль да кабанов. Вот только иначе вышло: не стало волков, и расплодившиеся, было, олени тоже изчезли из окрестных лесов. Будто с серыми сговорились! А ныне даже зайца облезлого нечасто встретишь; утки с перепелами - и те куда-то подевались. И замаячило на горизонте страшное, знакомое с далекого детства слово - голод.
Еще и год, как назло, неурожайный выдался. А зима - она жалеть не станет; что успел засеять, собрать, да по закромам засыпать - то и твое. Не успел - не обессудь! А еще, ко всему в довесок, стал Ватара находить в своих силках ободранные, да объеденные начисто тушки.
То вовсе - ножку заячью. И следы от лап, вроде, и волчьи, а вроде и нет. Собаки беспризорные, развелись, видно. Осерчал юный охотник и расставил капканы на большого зверя, да приманки отравленной разбросал. На другой день глянул - приманка не тронута, а капканы исчезли. Вот, же напасть какая, не лучше волков; видно, разбойники лесные промышляют!
А утром, обходя свои охотничьи угодья, наткнулся Ватара на кровавый след и примятую траву. Точно крупного зверя волоком тащили. Взглянуть захотелось, куда след ведет. Шел-шел Ватара, да и вышел к круглому озерцу, почти скрытому за густыми зарослями шиповника и дикой малины. Шагнул, было, ближе, да и охнул, когда ногу болью обожгло.
Глядь - в капкан угодил, точь-в точь, его собственные, что на обнаглевших псов ставил. Только на этой тропе он отродясь не бывал, неоткуда тут ловушке взяться. Неужто, те же ворюги постарались, что добычу из его капканов таскали? Ох, и
