Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын
Мы подошли к лифтовому холлу. Тигран чуть замедлил шаг и бросил долгий взгляд в сторону высокого окна, за которым занимался рассвет над плато, — тот самый, что я наблюдал вчера с Балкона, только теперь он был не закатным, а утренним, и от этого казался моложе.
— Красиво, да? — сказал он тихо, без обычной своей оживлённости. — Я каждое утро смотрю и думаю: как повезло нам, Андрей Леонидович. Стоим на пороге. И знаете — он обернулся ко мне, и лицо его стало серьёзным, почти строгим, и эта строгость на его обычно улыбчивом лице выглядела особенно весомо. — Я верю, что там, на Сестре, нас ждут. Не люди, нет. Но что-то. Что-то, что мы должны увидеть. Почувствовать. Понять.
Я кивнул. Говорить ничего не нужно было — он и так всё понимал, как понимал всегда, даже когда я молчал.
Двери лифта разъехались, приглашая внутрь. Тигран сделал последний глоток из стаканчика, смял его в ладони — стаканчик послушно сжался в плотный комочек — и бросил в приёмник переработки; тот тихо пискнул, подтверждая приём органического материала.
— Ну что, товарищ начальник, — он снова улыбнулся, и вся недавняя серьёзность сошла с его лица, как тень облака с горного склона, — идём сдаваться Мироновой?
— Идём, — я шагнул в кабину первым.
Двери сомкнулись за нами, и лифт устремился вниз, к медицинскому отсеку, унося нас навстречу иголкам, пробиркам и бесконечным вопросам о состоянии здоровья. Но почему-то рядом с Тиграном даже предстоящие процедуры казались не такими уж неприятными, и где-то глубоко внутри, под рёбрами, теплилось спокойное, почти детское чувство: пока рядом есть человек, способный рассмеяться перед медосмотром и назвать анабиоз армянским словом, — ничего страшного не случится. Потому что, наверное, это и был тот самый «дом», который мы везли с собой: не стены, не вещи, не свитер матери, а люди, с которыми не страшно замолчать и не страшно заговорить; голос, звучащий музыкой даже тогда, когда говорит о спорах и радиации; и тихое, невысказанное знание, что, куда бы ни занесла нас судьба, рядом всегда найдётся человек, который скажет тебе на своём, родном языке: «ничего, разберёмся», — и ты поймёшь его без всяких имплантов.
Лифт плавно затормозил, и двери разошлись, впуская нас в просторный холл медицинского отсека, где всё дышало иначе: воздух был суше, прохладнее и стерильнее, с лёгким оттенком озона и антисептического раствора на основе молочной кислоты — безвредного, но обладавшего характерным, чуть кисловатым запахом, который я с детства ассоциировал с прививочными кабинетами и белыми халатами. Пол здесь был не матово-серым, как в жилом секторе, а бледно-голубым, почти белым, с мягким свечением по периметру — навигационной разметкой, которая сама указывала путь к разным зонам: диагностическому блоку, кабинетам, процедурным, и ноги сами шли по ней, не требуя лишних усилий.
Тигран пихнул меня локтем в плечо и шепнул:
— Сейчас начнётся. Держитесь, товарищ начальник.
Мы прошли по короткому переходу, и перед нами раздвинулась ещё одна дверь — на этот раз прозрачная, из того же «живого» кварца, что на смотровой площадке, но с зеленоватым медицинским отливом, напоминавшим цвет морской воды на мелководье. Диагностический зал встретил нас тишиной и рассеянным светом, льющимся отовсюду и ниоткуда одновременно. Вдоль стен — ряды оборудования, в центре — несколько кушеток с адаптивным гелевым покрытием, способным принимать форму тела и подстраивать жёсткость под любые анатомические особенности. Над ними — сканирующие арки, напоминавшие по форме не то рёбра гигантского кита, не то готические своды: плавно изогнутые, с тысячами микроскопических сенсоров, способных за долю секунды прочитать человека насквозь, от температуры кожи до электрической активности нейронов в глубоких ядрах мозга.
И посреди всего этого, у пульта, стояла старший врач Миронова.
Ирина Павловна Миронова — женщина, про которую говорили: «она не принимает отговорок, но принимает всё остальное». Лет пятидесяти пяти, с коротко стриженными седыми волосами, которые она не красила и не прятала, а носила с тем спокойным достоинством, с каким носят звание или орден. Лицо — строгое, но не жёсткое: тонкие губы, чуть поджатые, когда она думала; глубоко посаженные серые глаза, которые видели, кажется, на два миллиметра под кожу. Морщины у неё были не старческими, а рабочими — те, что образуются у хирурга, который десятилетиями всматривается в операционное поле. Руки — крупные, с длинными пальцами и коротко обрезанными ногтями, сейчас спокойно лежавшие на сенсорной панели. На ней был медицинский комбинезон цвета морской волны, облегающий, но не тесный, из ткани, способной менять микроклимат и отталкивать любые биологические жидкости. На шее, на тонком шнурке, висел старомодный стетоскоп — она принципиально не заменяла его встроенными датчиками комбинезона, считая, что живое ухо слышит больше, чем любой прибор, и хотя сама диагностика давно уже шла через арку, стетоскоп покоился на груди скорее как знак принадлежности к старой врачебной школе, как символ того невысказанного обещания, которое врач даёт пациенту ещё до того, как откроет рот.
— Лацис, Аветисян, — произнесла она, не оборачиваясь; её голос, низкий и ровный, прозвучал как утверждение факта, а не как приветствие. — Без десяти семь. Пунктуальны. Садитесь. Начнём с вас, Андрей Леонидович. Тигран Арменович, подождёте за перегородкой. Чайник там есть, травы ваши тоже, только не запачкайте мне бельё.
Тигран картинно прижал руку к сердцу и удалился за матовую перегородку, откуда через миг донёсся мягкий, убаюкивающий звук льющейся в кружку воды.
Я прошёл к кушетке, снял свитер и остался в лёгкой футболке. Гелевая поверхность подо мной мягко прогнулась, принимая форму спины, и тут же чуть потеплела — материал реагировал на тепло тела с той безмолвной, почти ласковой отзывчивостью, какая свойственна хорошо отлаженным вещам. Миронова подошла ближе, и над кушеткой ожила сканирующая арка.
— Полный диагностический протокол «Гибернация-1», — негромко скомандовала она, обращаясь к системе. Арка отозвалась низким, утробным гулом, и по моему телу пробежала первая невидимая волна, словно кто-то дунул на кожу сразу изнутри и снаружи.
Началось то, что мы между собой называли «чтением до костей».
Сначала — термальное сканирование. Миллионы инфракрасных сенсоров в арке за долю секунды построили трёхмерную тепловую карту тела, выявляя малейшие очаги воспаления, скрытые травмы, неравномерность кровотока. Я лежал неподвижно и чувствовал, как по коже проходит лёгкое, почти неощутимое тепло — будто
