Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын
И над всем этим, на стене, за стеклянными дверцами старого навесного шкафчика — потёртого, с облупившейся по краям краской, — хранились книги. Настоящие, бумажные, с пожелтевшими от времени страницами: «Определитель цианобактерий» в твёрдой обложке, «Основы астробиологии» с закладками-стикерами, «Экология микроорганизмов» Костичева, потрёпанный томик Вернадского «Биосфера и ноосфера» и, что меня особенно тронуло, сборник армянских сказок в яркой обложке, на которой золотой дракон обвивал гранатовое дерево.
— Располагайтесь, — Тигран кивнул на венский стул с гнутой спинкой у края стола, а сам прошёл к термостату и прильнул к окуляру «Арагаца», и вся его фигура, ещё минуту назад расслабленная и домашняя, обрела ту особую сосредоточенность, какая бывает у человека, заглядывающего в невидимый мир. — Я только проверю, как там мои красавицы.
— Красавицы? — я сел, и стул подо мной отозвался лёгким скрипом — тем самым, что бывает только у старой, хорошо сделанной мебели, — и с интересом наблюдал за его манипуляциями.
— Цианобактерии рода Chroococcidiopsis, модифицированные, — не оборачиваясь, пояснил он, и его пальцы тем временем легли на ручку фокусировки с привычной, почти ласковой точностью. — Те самые, с десятого полигона. Я вам вчера говорил. Не смотрите, что они микроскопические — каждая из них, знаете, как маленькая крепость. Оболочка у них из трёх слоёв: внешний — полисахаридный матрикс, который впитывает радиацию, как губка воду; средний — слой белков-антиоксидантов, которые нейтрализуют свободные радикалы быстрее, чем те успевают повредить ДНК; и внутренний — мембрана, защищённая трегалозой, той самой, которую мы в гибернационные растворы добавляем. Когда они попадают в жёсткие условия — радиация, засуха, холод — они не погибают, а затаиваются. Сворачивают метаболизм в точку. Почти как мы с вами через несколько дней.
Он оторвался от окуляра и посмотрел на меня с тихой гордостью — той, что не требует признания, а просто светится изнутри.
— Я их сейчас на специальной среде держу, с добавлением изотопа углерода-13. По тому, как они его усваивают даже в полу-анабиозе, я могу рассчитать скорость их метаболизма. И знаете, что обидно? Они справляются с радиацией раз в десять лучше, чем наши лучшие криопротекторы. Если я разгадаю их секрет — тот самый механизм, который они включают при повреждении ДНК, — мы сможем поднять шансы пробуждения после гибернации. Может, не до ста процентов, но до девяноста девяти — я почти уверен.
Он прошёл к чайнику — тоже не казённому, а своему, пузатому, керамическому, с нагревательным элементом на графеновой плёнке, — и, пока вода закипала, издавая тихое, убаюкивающее шипение, достал из холодильника «Эверест» блюдце с сушёным инжиром в сахарной пудре и баночку абрикосового варенья, на которой чьей-то заботливой рукой была выведена этикетка: «Հունիս, 2127» — «Июнь, 2127».
— Вы пейте чай, Андрей Леонидович, — сказал он, пододвигая ко мне кружку с армянским орнаментом по ободку — тонким, золотисто-коричневым, — и загляните в термостат. Это, знаете, завораживает. Даже лучше, чем отчёты.
Я взял кружку — она была тёплой и грела ладони ровно той температурой, какая бывает у вещей, хранящих человеческое тепло, — и подошёл к термостату. За прозрачным кварцевым стеклом, в зеленоватой среде, покоились крошечные колонии: невидимые невооружённым глазом по отдельности, но в массе своей образовывавшие бледно-зелёные, почти изумрудные пятнышки, похожие на мох. Они действительно спали — не мёртвым сном, а тем особым, замедленным, бережным сном, в котором угадывалось дыхание, пусть и почти неуловимое. И в этом сне было что-то такое, отчего мои собственные тревоги о предстоящей гибернации вдруг отступили, стали меньше и понятнее.
Если эти крошечные существа способны пережить радиацию и холод, затаившись и доверившись своей природе, — то, может, и мы справимся. Может, и мы — всего лишь часть той же самой биосферы, которая научилась выживать в самых немыслимых условиях. Просто мы добавили к этому ещё и разум, и волю, и вот эту вот тёплую кружку с чаем в руках.
Тигран, заметив мой долгий взгляд, улыбнулся — не широко, как обычно, а как-то по-особенному мягко, уголками губ, — и тихо, почти про себя, добавил:
— Они маленькие, но они — учителя. Я серьёзно. Когда мы вернёмся, я хочу назвать один из выделенных белков именем моей бабушки. Она тоже была учителем. Только детей, а не бактерий.
Я промолчал, но про себя подумал, что в этом — вся суть того мира, который мы строим: мира, где бактерии и люди, прошлое и будущее, наука и сказка переплетаются так же естественно, как гранатовые ветви на бордовых обоях. И это, наверное, и есть настоящее чудо — не громкое, не пафосное, а тихое, как дыхание цианобактерий в кварцевом кубе.
Я сел за стол рядом с Тиграном, развернул журнальник, и мы оба погрузились в работу — каждый в свою, но разделённую на двоих той особой тишиной, которая не давит, не требует заполнения словами, а, напротив, согревает, как согревает ладони кружка с горячим чаем в прохладное утро.
Тигран склонился над окуляром «Арагаца», изредка касаясь сенсоров настройки, и его пальцы двигались легко, почти музыкально — было видно, что с прибором он на «ты» и что каждая манипуляция отточена до автоматизма, до той бессознательной точности, какая приходит только после сотен часов работы. Время от времени он отрывался от окуляра, делал глоток чая из своей кружки с армянским орнаментом — той самой, что поблёскивала золотистым ободком, — и что-то негромко помечал голосом в лабораторный журнал, а система послушно конспектировала его слова на голографическом экране, разворачивая их в строки, графики и примечания.
Я же разбирал отчёты — те самые, что накопились за последние дни перед стартом и терпеливо ждали моего внимания: техническая документация по системам жизнеобеспечения, сводки с варп-ускорителей, протоколы испытаний гибернационных камер. Цифры и графики плыли перед глазами, сменяя друг друга, но думалось почему-то легче, чем обычно, — может, дело было в инжире, который Тигран придвинул мне поближе, и я время от времени машинально отправлял в рот один сладкий, обсыпанный пудрой кружок; может — в бордовых обоях с гранатовым узором; а может — просто в том, что рядом сидел живой человек, который тоже работал и тоже молчал, и в
