Одиннадцать домов - Колин Оукс

на свои вопросы про Линвуда. Хочу узнать хоть что-нибудь. При виде его тела во мне самой что-то изменилось, произошел какой-то сдвиг. И теперь ответы необходимы, чтобы понять себя.

Я иду в противоположную сторону от кухни и попадаю в таинственный коридор, огибающий заднюю часть дома. Вдоль стен стоят стеклянные кувшины с солью, окна заколочены досками. Внезапно впереди возникает ловушка – на проложенных прямо в коридоре рельсах установлен железный квадрат. Это, по сути, «железная дева», средневековое орудие пытки. Из железного листа размером с саркофаг торчат длинные железные спицы. Я представляю, как это работает. Стоит снять предохранитель, и «железная дева» заскользит ко мне по рельсам, разбивая кувшины с солью. Смертоносная комбинация из железных спиц и тучи соли мгновенно превратит мертвых в пыль.

Это гениально. Это смертельно. Именно в этом доме я когда-то получила ценный урок относительно ловушек.

Вспоминаю, как мы с Гали бежали по этому самому коридору, чтобы спрятаться от Корделии, которая что-то слишком раскомандовалась. Наши мамы пили в одной из комнат грибной чай и сплетничали про Пеллетье.

– Мейбл, сюда!

Я последовала за Гали в сумрачный коридор, а затем в комнату с портретами, где в углу располагалась кабинка лифта.

– Супер! – пискнула Гали.

Мы забрались в лифт, вместе закрыли дверь и замерли в темноте, хихикая в пухлые кулачки и представляя, как Корделия ищет нас повсюду и не может найти. Просидели так минут десять, а затем дверь резко распахнулась, и стало ослепительно светло. Вот только, подняв голову, я увидела не Корделию, а ее разъяренную маму с вытаращенными от ужаса глазами. Лилу Поуп схватила нас за руки и рывком выдернула из лифта, а затем отвесила каждой по пощечине. Гали вскрикнула, и мы обе попятились в полной растерянности.

Родители никогда нас не били.

– Вы что вытворяете? – зло, с резким французским акцентом спросила Лилу. – Вы же могли погибнуть! Почему вы здесь? Почему?

Корделия цеплялась за мамину ногу. Она не смотрела на нас; ее капризное личико кривилось от страха.

– Это же ловушка для мертвых! Вы что, ничего не заметили, глупые девчонки?

Лилу повернула маленькую серебряную задвижку на внутренней стороне двери – мы не обратили на нее внимания, но запросто могли случайно сдвинуть, – и дно лифта с грохотом отвалилось и полетело вниз.

– Посмотрите туда! – крикнула Лилу. – Обе!

Мы заглянули в шахту – там, на дне, торчали острые железные прутья. Мы действительно могли погибнуть – то есть обязательно погибли бы, причем в муках. Мама Корделии схватила нас за подбородки.

– Пора бы уже соображать, что на острове Уэймут не играют в прятки. Глупые девчонки. Айла, учи своих девочек выживать! – бросила она.

– А ты учи своих детей любить, – вскинулась мама, прижимая нас к себе. – И никогда больше не дотрагивайся до моих дочерей.

После этого случая она перестала разговаривать с Лилу Поуп, и с тех пор мы не бывали в их доме. Но вот я снова здесь, крадусь по чужому коридору и смотрю на конструкцию, которая способна в одно мгновение превратить меня в кровавую кашу. Некоторые вещи не меняются.

Передвигаюсь мелкими осторожными шажками, заглядывая в комнаты. В одной стоит огромное компьютерное кресло – значит, она принадлежит Эрику. А это, судя по винтажному мятному цвету обоев и потолку, вручную расписанному птицами, – комната Корделии.

Надо бы попросить ее оформить и мою комнату.

В коридоре есть третья дверь; она окружена облаком тонких железных прутьев. Комната Линвуда. Я оглядываюсь, убеждаясь, что вокруг – никого. Из кухни доносятся голоса мальчишек, время от времени заглушаемые пронзительным смехом Норы. Пройдя между прутьями, быстро ныряю в комнату и, нажав на старинную ручку, закрываю за собой дверь.

Оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Не знаю, что́ я ожидала увидеть, но точно не это. Комнаты Джеффа обставлены с изяществом и утонченностью, в них царит атмосфера старой библиотеки. Почему-то мне казалось, что у всех стражей должно быть так же. Но при виде жилища Линвуда у меня болезненно и тоскливо сжимается сердце.

Бедный Линвуд. Бедные Эрик и Корделия.

Своя комната должна быть убежищем, но это уже палата в сумасшедшем доме. Повсюду высятся кучи мусора и стопки «Реестра Новой Шотландии», по деревянному полу разбросаны экземпляры «Еженедельника Глейс-Бей». Там же валяется размалеванный черной краской ковер – из самого центра красивого гобелена расходятся черные спирали. На двери и стенах накарябаны варьирующиеся без всякой системы сочетания все тех же четырех цифр. Одну стену покрывает гигантская волна белой краски, на которой карандашом начертаны черепа с огромными раззявленными ртами. Меня передергивает. Я видела их сегодня под водой. Ноздри наполняет запах гниения, в глубине комнаты слышится легкий топоток – в этой затхлости наверняка живут крысы.

Я поворачиваюсь к кровати, на которой свалено всевозможное оружие. Железные палицы, солевые жезлы и ружья, топоры и мечи громоздятся друг на друге, как постиранное постельное белье. Единственный предмет в комнате, не затронутый общим безумием, – это подушка Линвуда. Она до сих пор хранит отпечаток головы, опускавшейся на нее каждую ночь. Сама не зная зачем, я легонько взбиваю подушку, словно посылаю привет Линвуду, где бы он сейчас ни находился, но почти сразу отдергиваю руки.

Что я здесь делаю?

Что бы тут ни происходило, я не в силах ничего изменить и, самое главное, не имею права менять. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут мой взгляд падает на нечто в шкафу. Ладно, только быстренько посмотрю, и все. Сжав зубы, открываю пошире дверцу. Шкаф, в отличие от самой комнаты, абсолютно пуст. Внутри только слова, которыми исписаны все стенки, – сотни, нет, тысячи слов. «Он грядет. Он грядет. Он грядет». И рядом – всё те же цифры: один, восемь, шесть, семь.

Я перечитываю фразу до тех пор, пока не начинает кружиться голова. Только тогда я отворачиваюсь, но успеваю увидеть в самом дальнем углу шкафа то, от чего разрывается сердце. В аккуратном квадрате – всего два предложения, адресованные, само собой, семье Поупов.

Я буду любить вас всех вечно. Я хочу осветить вам путь.

Господи. Эти строки исполнены такой нежности и беззащитности, что у меня перехватывает дыхание. Но они не дают ответов, только наводят грусть. По обстановке в комнате понятно, что Уилл Линвуд находился не в самом подходящем для него месте, и, возможно, то, что с ним случилось, не имеет никакого тайного значения. Совсем никакого. Все это просто бред потерявшего себя человека. «Я буду любить вас всех вечно». Господи, какая я смешная, выдумала тайну на пустом месте. Пыталась отвлечь саму себя от каких-то мыслей? Мне следует уйти. Немедленно домой.