себе. — Где Мерод? — буркнул он. — Когда он уже вернется с твоими поручениями? Ты же сказала ему принести мою одежду? Она подошла к сундукам. Сбросила на пол лохмотья. Открыла один из них и достала стопку чистого белья. Также грубо отодвинула поднос и шлепнула стопку на стол. Побросала на поднос посуду, тряпки, взяла в руки и отошла. Кивком показал на одежду. — Может, ты мне ее подашь? — спросил он, видя, что она не собирается уходить. — Я не твоя служанка, — хмуро ответила она. — Что ты для меня сделал, чтобы я тебе одежды подавала? Встань и возьми. И она остановилась, глядя на него. Да, точно, она не собиралась выходить. Стояла и смотрела. Так, значит? Ну, ладно. И он резко откинул простынь, встал и, в чем мать родила, заскрипел досками под тонким шерстяным ковром. И все время, пока шел, внимательно следил за ней. Смелая, значит. Ну, смотри, значит. Тоже мне, нашла, чем пристыдить. Она невозмутимо глядела на него, словно мужчины каждый день разгуливали перед ней нагишом. А когда, он остановился напротив нее — лишь поднос с чарками и мисками разделял их — и взялся за одежду, то ему показалась... что она улыбается или даже хихикает? Он бросил, плохо скрывая обиду: — Благовоспитанные женщины так себя не ведут. Она насмешливо повела бровью. «А как они себя ведут? — сказал ее взгляд. — Ты-то у нас пример благовоспитанности. Нагишом по чужому дому разгуливаешь». И тут он почувствовал еле заметное, словно старательное скрываемое волнение, исходившее от нее. Словно запиханный в глубину комок возбуждения, желание коснуться его. Она с силой удерживала это внутри себя, сдавливала, комкала, но эта жажда все равно вырывалась, просачивалась в кровь и светом, которым еле заметно искрилась кожа, изливалась и обволакивала ее. Она же пыталась его убить? Он все еще не верил в ее отговорки. Но вдруг ощутил, как внутри начинает расти ответное чувство. И ему сделалось нестерпимо больно, когда он попытался подавить его. Он смерил ее долгим взглядом, злость и похоть смешались в нем и словно соревновались, что быстрее вырвется наружу. — Что? Теперь ты хочешь, чтобы я тебя одела? — с раздражением бросила она. — Или тебе это нужно? И его сабля вмиг переместилась к столу, у которого он стоял. — Ударь, попробуй. Выпусти свой гнев. Он не выдержал: — Ты, правда, считаешь, что я об этом думаю, когда стою здесь в таком виде? И вдруг он увидел, как легкий румянец, такой же прозрачный, как ее светящаяся кожа, коснулся ее щек. — Да ладно! — вырвалось у него и он ухмыльнулся. Она зарделась еще сильнее. И он расхохотался в голос. Такого он еще не видел. Стоит здесь, тянет к себе, совращает бессовестно, как величайшая из блудниц, завлекает своим колдовством — иного объяснения он не находил— и следом краснеет, как девочка на выданье перед первым поцелуем. Но она разозлилась на его смех, топнула ногой и с досадой шлепнула поднос прямо на его чистую одежду. Он рассмеялся громче и она пнула его по ноге, по самой больной, словно знала, куда бить, выскочила за дверь и громко хлопнула ею. Сабля, приставленная ко столу, шлепнулась на пол и легонько звякнула. — Эй ты! — крикнул он ей через дверь, вдруг вспомнив о Морено и его подручных. — Носи с собой оружие, ненаглядная моя, раз ты так ловко с ним обращаешься. «Хороша ведьма! То совращает, то краснеет, то калечит». И он растер побитую ногу. Отставил поднос, стал разворачиваться одежду и натягивать на себя. Но продолжал посмеиваться, так его это позабавило. Она же играет сейчас с ним? С нее бы сталось. Он сделался серьезнее, но настроение осталось приподнятое.
Глава 11. Часть 10
Он спускался по лестнице, уже одетый, с саблей, заткнутой за пояс, и метался в сомнениях: что же она за человек. Правду говорит или искусно обманывает его, завлекает и играет? Он не мог подобрать подходящее слово, чтобы описать чувства, которые испытывает к этой женщине. Она стояла у цветастой занавески, закрывающей соседнюю комнату от главного зала дома, и теперь уже снова смотрела спокойно и уверенно: не следа румянца на ее щеках, ни смущения в глазах. Словно там, наверху, ему привиделась их маленькое забавное сражение. Или она уже так быстро обо всем забыла? Зато все, что до этого хорошо помнила. Она же нарочно спрятала его одежду, чтобы бросить в лицо все те обвинения. И еще требовала, чтобы он ей верил. Да как же ей верить? — Если ты расскажешь обо мне... — бросил он сурово, поравнявшись с ней, и вдруг увидел сложенные на столе камни в тряпочной обертке — в свете солнца, что проникало в полураскрытые ставни, блеснула красная яшма, гематит и аметисты — и он запнулся, глупо глядя то на эти камни, то на нее. Наконец заговорил, но уже намного мягче. — Если ты меня выдашь, я не смогу тебе помогать. Тебе придется иметь дело с моим братом или кем похуже. Он вспомнил о человеке, который с недели на неделю должен был прибыть в город. — Я не смогу тебя защищать. Меня вышлют. И можешь забыть про дочь. Тебе бы самой жизни не лишиться. Ты же понимаешь меня? — переспросил он, потому что она лишь молча смотрела на него. И он ничего не видел в ее взгляде, ни единой эмоции. — Ты должна ответить, — потребовал он. Она сказала сухо, словно ей было безразлична ее жизнь и свобода: — А что мне за это будет, дорогой мой муж? По договору никто из нас бесплатно не работает. «Опять она за старое? — подумал он. — Она все еще не поняла? Нет, больше никакого договора». — Что ты можешь мне предложить? — продолжила она смело, глядя ему в глаза. — Ты вроде бы эмир, но можешь так мало. Ну, купи мне, что ли, дом в нижнем городе. Я открою лавку и да поможет Великий бог стану полезнее ваших торговцев коврами, а? Или ты даже этого не можешь? Как это жена эмира и он привел ее не во дворец, а в отдельный дом. А, может, она вовсе не жена, а? — дразнила она его. — Ну, конечно, она ведьма, но слабоватая какая-то. Женить на себе женила, а силенок во дворец войти... ой... никак. — Можешь не делать те украшения, что должна. Я разрешаю. Сам отыщу им замену, — быстро нашелся он, чтобы перебить ее насмешки. И даже подумал, что это к лучшему: чем меньше
