Таверна с изюминкой - Маргарита Дюжева
— Я твоя мачеха, и ты должна меня уважать. К тебе семья приехала! Будь добра, накорми досыта и размести в самых лучших комнатах.
От наглости этой так называемой семейки у меня отнялся язык. Возмущенная, я даже не сразу нашла, что ответить, потому что слов и мыслей было много и все нецензурные.
— После ваших… издевательств над Хл… надо мной, — я говорила и задыхалась от эмоций, которые меня переполняли. — После того, как вы годами обращались со мной хуже, чем… с дворовой собакой. После того, как выгнали из дома… Как вы смеете заявляться сюда и что-то требовать?
— Мы не выгоняли тебя из дома, немощь, — ухмыльнулась Кэтрин. — Ты сама ушла. Да, девочки? — и она обернулась к своим дочка.
— Да, маменька, — дружно закивали те и оскалились, как пираньи. — Сама ушла. Сама. Сама.
Я почувствовала, как от напряжения у меня в глазу лопнул сосуд, даже зрение помутилось. Никогда не думала, что способна на такую чудовищную ярость, но тут обнаружила, что сжимаю кулаки и ору изо всех сил:
— Вон! Вон отсюда!
Даже легкие горели от этого истошного крика.
— Мерзкая неблагодарная тварь, — завела свою любимую шарманку мачеха. Слова этой песни я успела выучить наизусть и заранее знала, что скажет Кэтрин. — Я кормила тебя, поила, одевала, заботилась…
Кормила объедками, одевала в лохмотья, заботилась, чтобы у Хлои не заканчивалась работа по дому.
— Вон! — продолжала кричать я, махая рукой в сторону выхода из таверны.
Этот долгий, тяжелый день вымотал меня окончательно, иссушил до дна. Мое терпение лопнуло.
— Вон!
Все таращились на нас: Тара, другие подавальщицы в зале, повар из кухни, случайные прохожие на улице. Благо был поздний вечер и посетители уже разошлись. Мне было стыдно за свой срыв, но я ничего не могла с собой поделать. От несправедливости изнутри поднималась горячая волна бешенства.
Прищурившись, Кэтрин двинулась ко мне. Я напряглась, не зная, чего от нее ожидать. Что, если она ударит меня или вцепится мне в волосы? Как вскоре выяснилось, мачеха подошла ближе, чтобы никто не услышал ее слов, обращенных ко мне.
— Я думала, что таверна твоей матушки давно сгнила и превратилась в сарай. Поговаривали, что ее и вовсе сожгли. Выгоняя тебя из дома, я надеялась, что ты сдохнешь где-нибудь под забором от голода или что по пути в Ристоль тебя прирежут разбойники с большой дороги. В любом случае я была уверена, что здесь ты найдешь груду хлама или черное пепелище. Но что я узнала! Какие слухи мне нашептали кумушки! Таверна Шарлотты Фалмер процветает. Моя неблагодарная падчерица, эта тощая дурочка Хлоя, купается в золоте. Подумать только, я сама, собственными руками, отдала тебе этот лакомый кусок.
На последних словах Кэтрин перекосило. Похоже, она думала, что матушкина таверна всегда была такой, как сейчас: чистой, светлой, ухоженной. Считала, что я пришла на все готовое и почиваю на лаврах. Она видела только результаты моих трудов, а не тот тяжелый путь, который я проделала на пути к процветанию.
— Здесь и был сарай. А я тут все отмыла, отдраила, отремонтировала. Пахала, как проклятая, днем и ночью, чтобы превратить гнилые развалины в приличное заведение. Так что нечего разевать рот на чужое.
— Отремонтировала? Ты? Немощь бледная? — Мачеха окинула меня презрительным взглядом. Мои тонкие руки, хрупкую фигурку. Явно считала меня ни на что не годной, ничтожеством без мозгов и воли. — За дуру меня держишь? У тебя же ни гроша в кармане не было. Ты ушла от меня голая и босая.
— А я нашла, где взять деньги. Вложила в эту таверну свои кровные.
— Легла, что ль, под кого? Да ну нет. Какой извращенец позарится на тебя убогую?
От очередной порции гадостей, полетевшей мне в лицо, мои щеки обожгло кровью.
С какой вообще стати я распинаюсь перед этой женщиной? Зачем пытаюсь ей что-то объяснить? Почему слушаю ее оскорбления? Она мне никто и никаких прав на мое наследство не имеет. Пусть выметается.
Я глубоко вздохнула и произнесла, спокойно, но твердо, больше не крича и не тратя свои нервы:
— Прошу вас покинуть мою таверну и больше никогда здесь не появляться. Это место для вас закрыто.
Что-то промелькнуло в глазах Кэтрин. Что-то, совсем мне не понравившееся. Словно в рукаве у этой гадюки был припрятан козырь, о котором я не знала. Под ложечкой засосало от дурного предчувствия.
Хитрая улыбка растеклась на жирных губах мачехи, и от этой улыбочки ее одутловатое лицо стало еще шире.
Кэтрин медленно повернулась к невольным свидетелям нашего безобразного скандала и прогремела на весь зал:
— Этот дом мой. Он достался мне в наследство от покойного мужа, а тот получил его от своей первой жены. Кто эта девица? — мачеха кивнула себе за спину, где в распахнутых дверях таверны стояла я. — Знать ее не знаю. С какой стати она присвоила себе мое имущество?
У меня перехватило дыхание. В висках загрохотала кровь.
Что за бред она несет? Что за фарс!
Тара и другие подавальщицы растерянно переглянулись. Повар что-то шепнул на ухо уборщице.
— Я Хлоя Фалмер! — вырвалось у меня. Собственный голос показался тонким и жалким, и я попыталась придать ему твердости: — Дочь Шарлотты Фалмер. И это мое наследство, а не твое.
— А где доказательства? А? Где? — оскалилась мачеха и зачем-то полезла в сумочку. Оттуда она достала свернутый вчетверо лист бумаги и с гордым видом подняла его над головой, демонстрируя всем присутствующим: — Вот мои документы. В них черным по белому написано, что я леди Кэтрин Фалмер, и заверено печатью. А это кто?
Она ткнула в меня жирным пальцем.
— Впервые ее вижу. Как она докажет, что эта таверна принадлежит ей?
Бред. Чушь. Абсурд.
Пару минут назад эта ненормальная при всех называла себя моей семьей, а теперь кричит, что я самозванка.
Онемевшая, я слышала озадаченный шепот своего персонала, ловила на себе взгляды, полные недоумения. Никто ничего не понимал.
Тем временем стервы-сестренки за спиной маменьки корчили мне рожи и глумливо хихикали. Томас жадно поедал остатки чужой картошки, которые нашел на пустом столе среди грязных тарелок и бумажных конвертиков из-под бургеров.
— Я… — голос хрипел, и мне пришлось прочистить горло. — Хлоя Фалмер.
— Так предъяви документ, — с победным видом припечатала змеюка мачеха.
Опять…
В этом мире меня постоянно преследовали проблемы с документами. Как проклятье. Как злой рок.
Уверена, все в трапезном зале понимали, что Кэтрин лжет, но закон был на
