Цин-Цин - Александр Науменко
— Герой, — хмыкнул Реджинальд. — Этот «герой» вчера полчаса выбирал, какой оттенок шелка лучше гармонирует с его фиалковыми глазами. Я в это время точил свой меч. Вот и все волшебство. Один — для битвы, другой — для балов. И не дай боги им перепутать свое предназначение. А король-то наш, похоже, уже видит его в зятьях. Легендарная партия… Я бы сказал, легендарная головная боль.
Слухи, вившиеся вокруг знаменитого гостя, были один невероятнее другого. Говорили, он сразил дракона одним лишь взглядом своих прекрасных глаз. Рассказывали, будто он в одиночку, голыми руками, остановил нашествие злобных гримлоков на целый город, а после сложил об этом поэму столь прекрасную, что камни плакали. Фрейлины королевы клялись, что ткани его одеяний сотканы из лунного света и слез утренней росы, а улыбка его способна исцелять душевные раны. Придворные эльфийки, завидев его стройную фигуру в коридорах дворца, замирали, прижимая руки к трепещущим сердцам, а некоторые, особо впечатлительные, и вовсе лишались чувств, оседая в объятия услужливых кавалеров. Даже суровый король Эларайон, смотревший на мир трезво, был заинтригован. Такой жених для его старшей дочери, Цин-Цин, был бы поистине великолепной партией.
Сам же Лориэдель являлся воплощением всего, о чем шептались в кулуарах. Высокий, с волосами цвета расплавленного серебра, ниспадавшими на плечи безупречными волнами. Черты его лица были столь тонки и правильны, словно их высек из живого мрамора сам бог красоты. Он двигался с лебединой грацией. Каждый его жест был отточен, каждое слово, музыка.
И все свое внимание, всю свою неземную красоту и изысканные манеры, он обратил на одну единственную…
Пока Лориэдель очаровывал двор, принцесса Цин-Цин в своих покоях вела неравный бой с собственным гардеробом и фамильяром.
— Нет, это слишком простое! — заявила она, отбрасывая платье из небесно-голубого шелка. — А это… слишком вычурное!
Следом полетело платье, расшитое жемчугом.
— Может, наденешь мешок из-под картошки? — проскрипел ехидный голосок из вороха тканей на кресле. — На его фоне ты будешь выглядеть еще блистательнее. Или он и про мешок сложит поэму? «О, дерюга грубая, ты лишь подчеркиваешь нежность ее кожи!» Тьфу!
Цин-Цин выудила из кучи платьев маленькую огненную саламандру. Фырка недовольно дернула хвостом, с кончика которого сорвалась крошечная искорка и прожгла дырочку в ковре.
— Фырка, прекрати, — устало сказала принцесса. — Ты и так уже испортила два моих лучших ковра. И я просила тебя вести себя прилично. Особенно сегодня.
— Прилично? — фыркнула саламандра, карабкаясь по руке Цин-Цин ей на плечо. — Это значит, я должна молча слушать, как этот павлин распускает хвост? У меня от его сладких речей чешуя сворачивается. Вчера он полчаса рассказывал, как очаровал гарпий своей игрой на флейте. Гарпий! Да они бы ему эту флейту… знаешь, куда бы засунули?
— Он утонченная натура! — возразила Цин-Цин, краснея. — Ты просто ничего не понимаешь в поэзии и высоких чувствах.
— Зато я понимаю в лапше, которую вешают на острые уши, — не унималась Фырка. — А у тебя уши уже до пола скоро достанут от ее тяжести. Давай так: я сижу тихо, а ты мне потом достанешь тех больших черных жуков с хрустящими крылышками. Дюжину.
— Договорились, — вздохнула принцесса, выбирая, наконец, платье цвета слоновой кости. — Но если ты пикнешь хоть слово за столом, останешься без жуков на месяц.
— Идет, — проворчала Фырка, устраиваясь в складках пышного рукава. — Но если меня стошнит от его пафоса прямо на скатерть, я не виновата.
В тот день он сидел напротив нее за обеденным столом в малом зале. Солнечный свет, пробиваясь сквозь витражные окна, играл на его серебряных волосах и зажигал сапфиры в перстнях. Цин-Цин, обычно рассудительная и даже слегка высокомерная, чувствовала, как ее сердце бьется чаще, чем положено принцессе. Младшая сестра Лирия, сидевшая поодаль, бросала на них ядовитые взгляды, что лишь укрепляло Цин-Цин в ее внезапном, головокружительном увлечении.
Лориэдель изящным движением поднял бокал с вином, но не отпил, а лишь полюбовался его рубиновым цветом на просвет.
— Божественный нектар, — произнес он, обращаясь скорее ко всему залу, чем к кому-то конкретно. — Почти так же хорош, как тот, что подают во дворцах Владык Заката. Впрочем, там его настаивают на слезах грифонов, что придает ему нотку трагического величия. Но и этот… весьма неплох.
Лирия, сидевшая напротив, тонко улыбнулась.
— Лорд Лориэдель, мой наставник по волшебной биологии говорил, что грифоны не плачут. Физиологически. У них нет слезных желез.
Эльф одарил ее взглядом, полным снисходительной мудрости, от которого у Лирии на щеках выступили злые красные пятна.
— Ах, дитя мое, ваши наставники читают книги, написанные теми, кто видел грифонов лишь на картинках. А я… я утешал старого вожака стаи, когда тот потерял в буре своего птенца. Я держал его могучую голову на своих коленях, и его слезы, горячие, как лава, падали на землю. Это знание недоступно книгам, оно рождается лишь в горниле истинного сопереживания.
Цин-Цин бросила на сестру испепеляющий взгляд. Как она смеет ставить под сомнение слова такого… такого… великого героя?
— Моя сестра еще слишком юна, чтобы понять глубину ваших слов, — поспешила сказать она.
Лориэдель тут же переключил все свое внимание на наследницу, и его лицо вновь стало воплощением обожания.
— Вы правы, моя принцесса. Понимание приходит с опытом души, а ваша душа, я чувствую, мудра, как сами звезды.
Он сделал длительную паузу, после чего продолжил бархатно:
— Прекраснейшая Цин-Цин! Вчера, глядя на звезды, я думал о вас. Их холодное, далекое сияние лишь подчеркивает тщетность вечности в сравнении с одним-единственным мигом, озаренным блеском ваших глаз. Я странствовал по многим землям, видел восходы над Драконьими Пиками и закаты в Долине Поющих Ветров, но ни одно зрелище не сравнится с той красотой, что я вижу сейчас перед собой.
Он томно поглядел на нее. Цин-Цин почувствовала, как щеки заливает румянец.
— Вы так много путешествовали, — выдохнула она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Должно быть, это было опасно.
Лориэдель издал тихий, мелодичный смешок.
— Опасность, моя принцесса, это лишь тень, которую отбрасывает свет истинной доблести. Помню, как-то в Ущелье Скорби я столкнулся с Мрачным Змием. Чудовище, чья чешуя
