Разделенный - Брайан Кэтлинг
Небсуил произнес несколько слов на местном языке, а затем перешел на редкий и малопонятный английский.
— Священн, я приб'л для того, чтобы подарить те'е самое удивительное сокровище. но, отдавая его, я не могу не коснуться тя. позволишь ли ты это и пригласишь ли сюда твой народ, ежели ты не прочь?
Странная многослойная атмосфера начала наполнять небольшое пространство. Что-то похожее на бромид, грубо вплетенный в водоросли и меланхолию. Затем рука Одногоизуильямсов поднялась и сделала широкие жесты, мгновенно привлекшие внимание молодого человека, который держал одну из предложенных рук — ее пальцы что-то писали и резко касались ладони переводчика. Затем он тщательно обдумал и заговорил четко, чтобы все могли понять. Они посмотрели на Небсуила, и тот кивнул в знак того, что это правильно. Дальнейший разговор продолжался в том же духе, пока не подошла Тайк и не потянула старого шамана вперед, в пределы досягаемости свернутого свертка, который приподнялся к нему на сильных белых руках. Небсуил протянул руку, и она была взята. Одинизуильямсов слегка наклонился вперед, позволив всему своему весу упасть на Небсуила, чтобы пальцы и ладонь могли свободно сообщаться. Интимность и необычность его жеста очень понравились Небсуилу и сильно встревожили его.
Головной мешок Одногоизуильямсов опустился на одну сторону и замер, уткнувшись в подмышку Небсуила. Их вены, сухожилия и нервы были связаны вместе, перекручиваясь с каждым вздохом обоих тел, пока не заработали в унисон. Затем Небсуил медленно заговорил на многих языках, в то время как солнце пересекало небо. В сумерках Небсуил попросил пододвинуть его тело, переложить руки и дать его спине немного отдохнуть. Тайк и ее аколиты осторожно выполнили его просьбу. Им подали еду и питье, и беседа возобновилась при лунном свете. Наконец Небсуил сунул руку в карман и достал камень сливового цвета. Затем он обратился непосредственно к Тайк, и она подошла и стала рядом, песня уже лилась из глубин ее солнечного сплетения. Ее морщинистые ловкие пальцы развязали завязки одного из мешков на голове Уильямса и показали отверстие, которое было достаточно большим. Небсуил быстро опустил туда камень, который, упав, угнездился в розовых складках рыхлого мозга. Затем Тайк снова завязала мешок, чтобы закрыть содержимое. Дело было сделано. Церемония закончилась. К Небсуилу относились с большой заботой и достоинством, пока он ждал, когда к Одномуизуильямсов придет первое видение. Только через четыре дня переводчик смог объяснить видение старому шаману на понятном тому языке.
— Есть два существа, которые стоят на опушке огромного леса. Они стоят в саду, где останутся навсегда. Вокруг них избранные, которые будут ухаживать за этим садом и будут трудиться ради всего, что растет прямым и здоровым. Они смотрят вдаль, но не могут увидеть пустой город в пустом мире. Потому что огромный лес вырос и поглотил все. Каждая миля ниже гор покрыта им. Моря памяти согласились с этим, и был достигнут баланс между соленым и сладким. Божий дух снова движется над поверхностью вод. В этом взаимопонимании деревья стали гигантскими, а обитающие в них животные размножились. Сейчас существуют лишь немногие садовники, пребывающие в том равновесии, для которого они были созданы. Все истории и уравнения, объекты и звуки, которые они создавали для себя, исчезли или были с любовью поглощены всем остальным. Великий лес наконец-то достиг своего божественного предназначения, и это повествование о нем, как и все остальные, превратится в пыль временем, которое очистит, и ветрами, которые принесут бальзам.
Через год Сирена Лор была официально объявлена пропавшей без вести и предположительно умершей, и было оглашено ее завещание. Бизнес и недвижимость, конечно же, были переданы ее брату. Слуги и благотворительные организации получали щедрые пожертвования, а Ровене было выделено значительное количество средств на ее образование и будущие поездки за границу. Тадеуш сплюнул, говоря благодарности. Даже в смерти благочестивая ведьма протянула руку к тому, что он теперь считал своей семьей. Чтобы приспособиться, контролировать и разорвать на части. Чтобы лишить Ровену любви ее матери, его надежной опеки и тепла домашнего очага, который они создали. Неужели девочке и так не хватало страданий, чтобы ее забрали и отправили в какую-нибудь чужую страну, где она могла бы научиться быть такой же высокомерной, как ее благодетельница? Начались ссоры из-за денег и возможного будущего.
Мета держалась особняком, отказываясь принимать участие или высказывать свое мнение. Она жила со своей матерью и Берндтом, своим младшим братом, заботясь об их нуждах. Она переехала обратно в Кюлер-Бруннен только после смерти своей матери, а одинокого Берндта перевезли к дяде и тете в Америку, где, как считалось, он выиграет, избавленный от пагубного влияния войны в Европе и ее неизбежных последствий в Африке.
Мета проводила все больше и больше времени в высоких комнатах чердака и в башенке, в конце концов решив жить там. После того, как она приняла решение, ее было невозможно отговорить. Она отказалась от гораздо более комфортабельных комнат, предложенных ее хозяйкой и братом, чья благодарность и привязанность никогда не ослабевали, но была полна решимости создать свой новый дом с использованием устройства Гёдарта и камеры-обскуры.
Мете было всего девятнадцать, и она понимала, что повидала слишком много, испытала больше, чем ей когда-либо полагалось, и действовала хорошо и с осознанием всего этого, даже плохого.
Удаляющиеся звуки отъезда стихли. Весь механический шум исчез, позволив дыханию и говору Ворра захватить улицы и переулки.
Шли годы, и Мета наблюдала, как притихший город наполняется сном и деревьями. Впервые она заметила пробивающуюся зелень после того, как подложила камень под деревянный язычок. Та появлялось на краях круглой пористой тарелки, которая принимала город в искаженном свете от линзы и зеркала, расположенных сверху. Под пристальным взглядом длиннофокусного объектива она могла различить отдельных людей, стареющих на изогнутой тарелке. Она часто мурлыкала или напевала что-то себе под нос, глядя в тарелку, и в этот момент замечала, что они поднимают на нее глаза, как будто слышат ее тихий голос или видят камеру, наблюдающую за ними. И с каждым днем она пела все больше и больше. Ее голос, который теперь стал частью резонанса, был слышен по всему дому: слабый и преимущественно печальный. Иногда она пела под аккомпанемент проводов посреди ночи, когда на этом настаивали свирепые звезды. Или летними ветрами, или штормами, которые приносили
