Варяг IV - Иван Ладыгин

наконечник вошёл глубоко, в самую сердцевину дерева. Древко было из ясеня, хорошее, выдержанное, не один год сушившееся в тёплом месте. Оперение — три пера, вороньих, чёрных, ровно подрезаны, подогнаны друг к другу с удивительной тщательностью. Наконечник — узкий, длинный, с тупым четырёхгранным сечением, кованый, дорогой, не для охоты на белок и зайцев. Для людей.

Я посмотрел на звёзды. На тёмные переулки, где растворился убийца. На частокол, из которого недавно торчала моя смерть.

— А говорят: два раза снаряд в одну и ту же воронку не падает, — прошептал я одними губами.

— Что-что? — переспросил молодой викинг.

— Да так… — оскалился я. — Ничего… Просто крепко за меня взялись, сволочи… Будем мстить… Ведь месть для викинга — это святое! Верно, парни⁈

— Верно, конунг!!! — хором ответили воины.

Глава 7

Пар от бани поднимался к звёздам густым белым столбом, смешиваясь с начинающейся метелью. Снежинки падали в этот пар и таяли, не долетая до земли. Воздух пах дымом и нагретой сосной.

Я шёл к бане, оставляя за спиной тёмные фигуры хускарлов. Эйвинд шагал справа, Гор и Алрик замыкали шествие. Снег поскрипывал под ногами с тем особенным, морозным звуком, какой бывает только в настоящую зиму, когда холод сковывает каждую снежинку в отдельности.

Баня стояла неподалеку от ярловского дома. Я сам выбирал для неё место, сам чертил углём на досках, как должны идти пазы, где ляжет каменка, куда уйдёт дым. Торгрим ворчал, что конунгу не пристало марать руки углем, но чертежи забрал и сделал всё точь-в-точь, как я просил. Даже лучше.

Внутри гудело тепло. Я толкнул дверь и шагнул в предбанник. Сквозь щель во внутреннюю дверь пробивался багровый свет каменки.

— Ждите здесь, — бросил я через плечо. — И смотрите в оба.

Эйвинд кивнул, прижимаясь спиной к косяку. Его лицо в полумраке казалось мертвенно-бледным. Скулы заострились, глаза ввалились, но в них горел огонь берсерка, не отыскавший себе выхода.

— Если кто сунется, — сказал он тихо, — живым не уйдёт.

Я закрыл дверь, отсекая холод и голоса.

В предбаннике было жарко. Я скинул плащ — волчья шкура, спасшая мне жизнь, тяжело шлёпнулась на лавку, оставив на досках тёмное влажное пятно. Кровь на мехе уже застыла коркой, сваляла шерсть в некрасивые сосульки.

Потом стянул куртку.

Рукав присох к ране на плече. Пришлось рвать — ткань отошла с противным липким звуком, и боль полоснула по сознанию яркой вспышкой, заставив стиснуть зубы. Я посмотрел на плечо: глубокая резаная рана тянулась от ключицы до середины бицепса. Мясо слегка разошлось, кровь медленно сочилась, но не останавливалась.

Я разделся до пояса и осмотрел всё остальное.

Рёбра украшала роспись синяков — багровых, фиолетовых, с жёлтыми разводами по краям. Два из них на ощупь отдавали тупой болью при дыхании. Нога ниже колена была порезана не хуже плеча, будто кто-то пытался вспороть мне голень тупым ножом. Глубоко, но, кажется, жилы целы.

Я повернулся к стене, где на полке стояли мои припасы. Глиняный кувшин с самогоном — «огненной водой», как называли его викинги. Мешочек с сушёным мхом. Чистые льняные полосы для перевязки. Кривая игла из рыбьей кости и сухожилия для шитья.

Всё как я и заготавливал на непредвиденный случай… Вот он и настал.

Я откупорил кувшин — резкий запах ударил в нос… Эйвинд клялся, что такой напиток может свалить с ног самого Одина, но я делал его совсем для других целей.

— Ну, с богом, — прошептал я и плеснул себе на плечо.

Боль взорвалась под кожей, вышибла воздух из лёгких. Я закусил губу до крови, вцепился пальцами в край полки, чувствуя, как дерево врезается в ладонь. Перед глазами поплыли багровые круги. Хотелось орать на всю округу, но я только мычал сквозь зубы, давясь криком.

Пот заливал глаза, капал с подбородка на грудь, смешивался с кровью, стекающей по животу.

Минута. Две. Три.

Боль отступила, оставив после себя гулкую пустоту и дрожь в коленях.

Я перевёл дух, а затем плеснул на ногу.

Это было легче. Но всё равно дыхание перехватило, и на глазах выступили слёзы, которые я не стал вытирать.

Никого вокруг не было, так что я мог позволить себе минуту слабости.

Я взял иглу, вдел в неё сухожилие. Пальцы дрожали: штопать самого себя — это не то же самое, что других…

— Давай, Рюрик, — прорычал я себе. — Ты это умеешь. Ты это делал много раз.

Первый стежок — самый трудный. Игла входит в живую плоть, протыкает кожу, выходит наружу. Я тянул нить, чувствуя, как сухожилие скользит в пальцах, как стягиваются края раны, как внутри что-то ёкает и ноет.

Второй стежок.

Третий.

Я работал быстро, стараясь не думать, что шью собственную шкуру, как портной — прохудившийся кафтан. Десять стежков на плече. Четыре — на ноге. Кровь заливала всё, пальцы скользили, пришлось то и дело вытирать их о штаны.

Когда я закончил, в глазах потемнело от боли и усталости. Я прислонился спиной к тёплой стене, закрыл глаза и позволил себе очередную минуту слабости. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. В голове гудело, как в пустой раковине.

Но жить можно.

Я завернул раны в чистый лён, закрепил повязки. Потом нашарил кувшин и сделал большой глоток. Самогон обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, разлился по телу обманчивым теплом.

В бане было хорошо: тишина, жар, запах берёзового веника и дыма. Никто не требует ответов. Никто не хочет моей смерти.

Я просидел так с минуту, собираясь с силами. Потом встал, налил в таз горячей воды из чана, что грелся на каменке, и принялся смывать с себя кровь.

Вода становилась бурой, потом красной, потом почти чёрной. Я тёрся жёсткой мочалкой из лыка, сдирая с себя чужую жизнь, пока кожа не порозовела, пока от убитых не остались только воспоминания и тупая боль в мышцах.

Я оделся в чистое. Льняная рубаха, шерстяные штаны, толстая шерстяная куртка, подбитая мехом сели, как влитые. Поверх накинул новый плащ. Старый остался лежать на лавке кровавым комом.

Я вышел из бани в метель.

Воздух ударил в лицо чистой и царапающей свежестью. Снег падал на разгорячённое лицо, таял на щеках, стекал за воротник ледяными каплями.

Это было приятно.

Эйвинд стоял там же, где я его оставил, — прислонившись