Выжить - Андрей Алексеевич Панченко
День прошел в приятных хлопотах. Оружие и уже изрядно потрепанную снарягу мы сдали быстро, никто особо к нам не придирался, а потом нашу роту пустили в баню на рекордное по меркам учебки время — на целый час!
Мы успели помыться, постирать форму, получили новое бельё, и до самого ужина занимались уборкой казармы. Ходили мы кто в чем, так как форма сохла. Потом был ужин, и ранний отбой.
На следующий день почти всё повторилось, только на этот раз вместо бани и ПХД, мы получали прививки, потом новую форму, и приводили её в порядок, пришивая нашивки, прилаживая фурнитуру и новенькие погоны младших сержантов. Приказ о присвоении званий ещё не объявили, но погоны выдали сразу.
Я смотрел на себя в зеркало, и не мог поверить, что в отражении я. На меня смотрел сухой и жилистый военный, с загорелым, обветренным лицом. Ни грамма лишнего жира, под тельняшкой бугрятся мышцы, руки в мозолях и шрамах. Новенькая «афганка» сидела на мне как влитая. В этот раз на складе с размерами заморочились, и мне всё было в пору. Дополняли картину прыжковые ботинки, кожаный ремень, и по две лычки защитного цвета на каждом плече. Вместо панам нам выдали кепки с козырьком и «ушами», которые застегивались сверху. В комплекте шла и зимняя форма, бушлаты и шапки ушанки, но мы их сразу сдали в каптерку, за ненадобностью. Погода стояла аномально тёплая даже для Чирчика, днем температура поднималась до плюс двадцати градусов.
Лицо — чужое. Слишком сухое, жёсткое, спокойное и уверенное в себе. Взгляд… он не тот, что был раньше. В прошлой жизни я видел в зеркале другого себя — с тяжёлым выражением, с тем самым прищуром, который появляется, когда постоянно ждёшь удара или подставы. Там было больше злости, больше грязи внутри. Здесь — чище. Но не мягче.
Повернулся боком, посмотрел на плечи, на спину. Всё лишнее с меня за эти месяцы срезали. Не образно — реально. Никакой тяжести в теле, никакой рыхлости. Всё собрано, как пружина. Двигаешься — и сам чувствуешь, что тело работает как надо, без лишних усилий.
Погоны снова зацепили мой взгляд. Две лычки. Младший сержант. Я хмыкнул про себя. Внутри не было ни гордости, ни радости. Скорее — фиксация факта. Я провёл рукой по новой форме. Ткань жёсткая, ещё не ношенная. Пахнет складом. Через пару недель станет как у всех — выгорит, вытрется, сядет по фигуре.
Смотрю на себя, и при этом где-то внутри сидит простая мысль: всё это — временно. Всё в этой жизни временно. Сейчас ты стоишь чистый, в новой форме, с лычками. А дальше — как пойдёт. Я уже видел, как «дальше» бывает.
В голове сами собой всплывали картинки из прошлой жизни. Не ярко, без подробностей. Просто как фон. Камера, бетон, чужие лица, запахи. Там тоже сначала кажется, что ты контролируешь ситуацию. Потом быстро понимаешь, что контролируешь только себя. И то не всегда. Здесь логика похожая. Только правила другие.
Я ещё раз посмотрел на своё отражение.
— Ну что, сержант… — пробормотал себе под нос. — Поздравляю.
Звучало странно. Но не смешно. Я сделал шаг назад, поправил ремень, одёрнул куртку «афганки». Привыкну. Человек ко всему привыкает, такая уж у нас порода.
На следующий день нас построили после обеда. Всю роту, в полном составе. Обычное построение, только людей из штаба было больше, чем обычно. Вышел командир полка, зачитал приказ. Формулировки стандартные: «за успешное окончание курса обучения», «присвоить воинское звание».
Фамилии называли по списку.
— Ефрейтору Серёгину присвоить воинское звание младший сержант.
Шаг из строя, ответ по уставу. Вернулся на место. Следующий.
Сразу стало понятно, почему вместо взводного нами командовал Лобанов, и его необычное поведение. Нашему командиру отделения тоже присвоили новое звание — старшего сержанта, и назначили на должность заместителя командира взвода. Для сержанта наш марш-бросок оказался, как и для нас экзаменом, на право заменить три маленькие лычки на одну большую, и подняться по карьерной лестнице
Сразу после обьявления приказа о присвоении званий, нам вручили значки. Кому «третий класс», кому «второй». «Первый» дали двоим. Шестерым из выпуска вручили «отличника», и всем перепал знак парашютиста.
«Отличник Советской Армии» мне не достался, да и специалистом первого класса я не стал. Как и большинство нашего выпуска я получил знак второго класса. О чем ни капли не сожалел, в отличии от некоторых курсантов, которые жилы себе рвали в погоне за престижными значками, и у которых так и не получилось их получить. По военной подготовке они были не хуже счастливчиков, но я точно знал, что заветный значок им не светит в принципе. Все «отличники» и «первоклассные специалисты», были из комсомольского актива роты, в отличии от тех, кому лень было рисовать стенгазеты и готовить доклады на политзанятия, в свободное от учёбы время.
Рота осталась в строю ещё несколько минут. Командир сказал коротко:
— Учёбу закончили. Дальше служба. Кто куда пойдёт — доведут дополнительно.
В тот же день нам на руки выдали военные билеты.
— Распишись. — буркнул писарь.
Подпись поставил, билет забрал.
Красная книжечка со звездой на обложке была вся испещрена пометками и надписями. Звание, группа крови и резус-фактор, штамп о прививках, количество прыжков с указанием типа самолета, запись о присяге, отметка о выдаче оружия, и конечно военно-учетная специальность.
Шесть цифр — 107097. Разведчик подразделения специального назначения, командир отделения. Это для тех, кто в курсе, для тех, кто знает, что они означают. Я провёл пальцем по записи, как будто проверяя, не сотрётся ли. Не стёрлась. Чернила впитались намертво. Это был ярлык на всю жизнь. Бумажка, которой государство коротко и без затей объясняло, кто ты теперь такой и для чего годен.
Разведчик подразделения специального назначения. Командир отделения. Звучало весомо. Даже красиво, если со стороны. Для мальчишки из школы или для гражданского — почти как из кино. Для меня же это звучало проще. Это значило, что меня готовили не ящики таскать и не писарем
