Бездарный - Ян Ли

пропорциях.

— Обожаю шопинг, — оценил Семён.

Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.

Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.

— Добрый день, — сказал Семён.

— Добрый, — хозяин — если это был он — не выразил ни удивления, ни радости. — Чем могу?

— Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.

— Покажите.

Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.

Часовщик взял лупу — массивную, в чёрной оправе — и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности — крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит — то отнимет.

— Золото пятьдесят шестой пробы, — наконец сказал часовщик. — Механизм швейцарский, фирма «Мозер». Корпус отечественный, видимо — заказной. Состояние хорошее, ход точный. Гравировка… — он помедлил, — гравировка именная.

— И?

— И это проблема. Именные вещи трудно продать. Нужно перегравировать или переплавить крышку. Это расходы. И риск.

— Сколько?

Часовщик снял очки, протёр их тряпочкой. Надел обратно. Посмотрел на Семёна — прямо, оценивающе.

— Часы стоят рублей тридцать-тридцать пять на чистом рынке. С учётом гравировки, необходимости перегравировки и… специфики происхождения — могу дать восемь.

— Десять, — сказал Семён.

— Восемь.

— Десять. — Семён позволил себе чуть улыбнуться. — Часы хорошие, ход идеальный, золото настоящее. Десять — это честно. За восемь я лучше в другом месте пристрою.

Часовщик посмотрел на него с лёгким любопытством. Может, оценил наглость, может — знание предмета. А может, просто прикинул, что два рубля разницы не стоят того.

— Девять.

— Десять.

— Девять с полтиной. Это моё последнее слово, молодой человек.

— Десять, — повторил Семён. — Механизм «Мозер», сам же сказал. Ход идеальный. Десять.

Часовщик снова посмотрел на часы. Потом — на Семёна. Вздохнул. Тяжело, как человек, расстающийся с кровными рубликами.

— Десять, — сказал он. — Но только потому, что от Кузьмича.

Семён протянул руку. Часовщик пожал её — рукопожатие было сухим, коротким, деловым. Отсчитал деньги — бумажки и серебро, аккуратно разложил на прилавке. Десять рублей ровно. Целое состояние по семёновым меркам. Он не жил так богато с момента попадания в этот мир.

— Спасибо за сотрудничество, — Семён сгрёб деньги в карман.

— Взаимно, — часовщик уже убирал часы в ящик. — Если ещё будут… подобные предметы — заходи.

Намёк был прозрачнее некуда, так что Семён кивнул и двинулся к выходу.

Беда случилась через тридцать шагов от лавки.

Семён успел пройти мимо букиниста, задержавшись у лотка с подержанными журналами. Повод задержаться был, кстати, весомый — хоть Playboy, похоже, не особо котировался в имперском Петербурге, но «La vie parisienne», например, не сказать что уступал. Да и Der Junggeselle очень даже неплох был… ну да, немцы всегда знали толк. Уже почти решился выделить из и так скромного бюджета на культурные расходы, но жаба оказалась сильнее. Чтоб легче было бороться с искушением, свернул за угол торгового ряда и оказался в узком проходе между двумя павильонами — таком узком, что двое разойтись могли, только боком повернувшись. Там его и ждали.

Двое. Один — сзади, в двух шагах. Второй — впереди, перекрывая проход. Такие здесь водились стаями, как крысы на помойке. Тот, что впереди, был здоровый, с квадратным лицом и сломанным носом. Тот, что сзади — помельче, повёрткий, с бегающими глазками.

— Не шуми, парень, — сказал квадратнолицый. — Отдай, чего в лавке получил, и разойдёмся.

Следили. Стояли у лавки, видели, как он выходил, прочитали по лицу, что сделка была удачной. А может, наводка от кого-то из рыночных — здесь у каждого свои глаза и уши. Скупщик тоже мог, кстати… не слишком вероятно, но мог.

Бежать — некуда. Проход узкий, спереди — здоровый, сзади — вёрткий. Через проход не проскочить, а вернуться — тоже не факт, что прокатит. Драться он не умеет. Никогда не умел, в обеих жизнях. В прошлой — потому что комплекция с физподготовкой не позволяли, в этой — потому что боевых навыков не завезли. Но вот с телосложением-то сейчас всё гораздо лучше. Против настоящих бойцов не прокатит, а вот против двух гопников…

— Мужики, у меня ничего нет, — Семён поднял руки, демонстрируя пустые ладони. — Вы ошиблись.

— Не хочешь, значит, по-хорошему, — вёрткий сзади шагнул ближе.

Здоровый сделал шаг вперёд. В руке блеснуло что-то — нож? Нет, заточка — расплющенный гвоздь, примотанный к деревяшке. Дёшево и сердито, но дырку в боку сделает без проблем.

Семён не думал. Тело решило само. Он рванулся вперёд — не на урку, а на стену слева. Ноги оттолкнулись от земли, правая нога встала на выступ кирпичной кладки — полтора метра от земли, — и он перелетел через здоровяка, оттолкнувшись от стены, как от трамплина. Приземлился за спиной грабителя, чуть не потеряв равновесие — сапоги скользнули по мокрым камням, но тело само скомпенсировало, сместив центр тяжести.

Мордастый крутнулся, выставив заточку. Быстро — для обычного бандита, медленно — для семёнова восприятия, которое разогналось так, что окружающий мир будто увяз в киселе. Он видел руку с заточкой, видел траекторию удара, видел удивление на лице грабителя — не ожидал такого от тощего пацана.

Семён перехватил руку с заточкой — за предплечье,