Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
— Ну тогда идите лесом. — Лёха потянулся и стал подумывать, как бы ещё вздремнуть.
Пауза повисла плотная, как швейцарский туман.
Внутри Факена явно происходил сложный расчёт. Возможно, даже с участием пистолета. Он смотрел на Лёху так, будто оценивал, не пора ли сократить предстоящие издержки вместе с директором.
— Я не могу оставить картину в таком состоянии, — процедил наконец он.
— Состояние у неё лучше, чем у меня, — буркнул Лёха. — И жалуется она явно меньше.
Факен, видимо, всё-таки решился и медленно поставил свой саквояж на стол. Щёлкнули замки. Внутри аккуратными пачками лежали новенькие франки.
— Здесь четыреста тысяч, — ровно произнёс он. — Гарантийный депозит на временную эвакуацию объекта в нейтральную зону хранения. Остальная сумма будет оформлена через наше представительство завтра утром.
Лёха покосился на пачки, приподнял бровь и впёр мутноватый взор в безупречно одетого херра швейцарца. Или швейцарского херра.
— Маловато для вечной ценности, херр страховой агент, — протянул он.
— Это не покупка, — несколько нервно уточнил Факен. — Это обеспечение сохранности. С обязательством возврата. После окончания военных действий объект подлежит возврату законному владельцу.
Факен начал доставать изрядное количество бумаг.
«Ага», — подумал Лёха. — «После окончания. Очень удобно сформулировано».
Чернила легли сухо и аккуратно. Подписи Факена получились строгими и красивыми, Лёхины — кривоватыми.
Лёха взвесил саквояж в руке.
— Ладно. Считайте, что Джоконда временно… эээ… передана на ответственное хранение нейтральному и дружественному нам государству.
Факен подошёл к ящику. На этот раз Лёха не мешал. Швейцарец осторожно закрыл крышку, прижал её к груди так, будто это был младенец мировой культуры, и направился к двери.
Перед выходом он обернулся.
— Господин директор… история запомнит это ваше мудрое решение.
— Не сомневаюсь! Главное, чтобы вы сумели вывезти её из Парижа. А то темно и хулиганы! — пробормотал Лёха и рухнул обратно в кресло.
Дверь закрылась тихо, и в кабинете снова воцарилось спокойствие.
На столе остался сиротливо стоять кожаный саквояж, где лежали четыреста тысяч франков.
Лёха посмотрел на саквояж и вздохнул:
— Вот так всегда. И откуда это вылезает! Вроде боевой лётчик, уважаемый месью. А вот не могу без торговли. Сколько там уже у Анри этих Мадонн, тьфу, Мона Лиз осталось?
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
В тёмном и пустом коридоре, где лампы горели одна через пять и вполсилы, шаги отдавались слишком громко, и оберштурмфюрер Факен не выдержал. Он остановился, воровато оглянулся по сторонам и осторожно, почти благоговейно приоткрыл крышку ящика.
Из полумрака на него взглянули вечные, слегка туманные глаза с той самой загадочной улыбкой, из-за которой пол-Европы сходило с ума уже несколько столетий.
Факен замер. Закрыл крышку плотнее.
— Срочно… — прошептал он самому себе. — Лететь. В Швейцарию. Пока французы не хватились.
Он аккуратно закрыл крышку и сильнее прижал ящик к груди.
— Повезло. Зверски повезло. Нет, эта Франция обречена! Алкаш-директор, — холодно подумал он. — Он просто не понимает, сколько это стоит. Четыреста тысяч франков! Ха!
Мысль о саквояже с деньгами, оставшемся в кабинете, даже не вызывала воспоминаний.
«Хорошо, что взял с собой наличность», — отметил он мысленно. — «В отчёте укажу, что израсходован один миллион… хотя нет, пусть полтора, а то не поверят: франков из оперативной кассы на обеспечение изъятия объекта. Разница — это неизбежные издержки транспортировки».
«Наверняка буду представлен самому фюреру. На следующей неделе в Берлине выставка изящного искусства. Надо непременно успеть!»
Факен ускорил шаг.
«Дельту нужно будет срочно обменять на фунты. Пока эти французские фантики ещё чего-то стоят».
Он почти улыбнулся. Через час, когда в центр ушла шифровка, Факен уже гнал машину в сторону швейцарской границы.
Война войной, искусство искусством, а карьера и бухгалтерия — святое.
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
Три парашютиста в костюмах ассенизаторов вошли в Лувр через служебный вход с видом людей, которые убеждены, что великие цивилизации погибают не под фанфары, а тихо — через заднюю дверь и исключительно по ведомости хозяйственного отдела.
Резиновые сапоги глухо стучали по камню. Брезентовые куртки висели на плечах чуть мешковато, ремни были затянуты слишком плотно для людей, якобы занятых прочисткой труб. Под брезентом угадывалось оборудование, к сантехнике имеющее весьма и весьма отдалённое отношение.
Первым шёл Мюллер. Он вообще всегда шёл первым в их группе. В его представлении история обязана была расступаться, если он смотрел на неё достаточно пристально.
Вахтёр, пожилой француз с усами эпохи Третьей республики, попытался возмущённо сказать что-то про пропуска, регламент и то, что в такое время инспекции обычно не проводят.
Мюллер просто шагнул ближе и легонько стукнул его кулаком.
— Аккуратнее, — прошипел за его спиной Рот. — Прибьёшь придурка! Нам не нужен шум.
— Он мог нашуметь, — спокойно ответил Мюллер.
— Вроде дышит, — поправился Рот, оттаскивая старичка на кушетку за углом и ловко связывая.
В Лувре было пусто. Почти пусто. Эвакуация прошла заранее, шедевры разъехались по замкам провинций, большинство сотрудников распустили по домам или отправили сопровождать ящики с историей. С этим трудно было спорить.
Но дальше стало сложнее и интереснее.
Из-за колонны вынырнула уборщица. Маленькая, сухая, с ведром и шваброй — как последний бастион французской цивилизации, которому забыли сообщить о капитуляции.
Она окинула троицу взглядом, в котором читалась не тревога за судьбу страны, а профессиональное презрение к мужчинам, которые ходят по чисто вымытому полу в уличной обуви.
— C’est fermé! «Закрыто!» — заявила она с такой уверенностью, будто могла остановить не только инспекцию, но и половину Вермахта одной интонацией.
Рот шагнул вперёд, намереваясь провести «быструю нейтрализацию».
Через секунду он согнулся, хватая ртом воздух.
Ручка от швабры, применённая с точностью и самоотверженностью, оказалась аргументом, который трудно было игнорировать.
— Проклятье! Французская террористка… — прохрипел Рот, пытаясь нащупать, где у него солнечное сплетение.
— Французская школа, — сухо заметил Крюгер, наблюдая за развитием культурного обмена.
Уборщицу всё же удалось усадить на стул, связать и относительно вежливо объяснить, что сантехническая инспекция носит временный характер и направлена исключительно на рост благосостояния.
— Пообещай ей вымыть за собой пол! — пошутил Рот, чувствуя, как настроение поднимается.
Дальше их маршрут стал напоминать караван работорговцев, только вместо рынка — мраморные галереи, а вместо цепей — верёвки.
Вахтёр. Уборщица. Ещё один клерк, который до последнего пытался выяснить, что они тут делают.
Со стороны это выглядело
