Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

география распалась. Монмартр и центр поменялись местами, мосты размножились, а таксисты стали философами. Был спор о том, платят ли австралийцы больше, чем французы, и если да — то в какой валюте. Был мост через Сену. Была драка — короткая, нелепая и абсолютно обязательная — Анри с Коксом почти победили, но раздались свистки полиции, и они вынужденно отступили с поля боя.

Потом у Кокса наступил туман.

Утром Кокс открыл глаза.

Потолок был незнаком. Слишком высокий для отеля и слишком хороший для публичного дома. Голова гудела, как мотор, который всю ночь работал без охлаждения и совести.

Он приподнялся.

Анри лежал на полу и спал с выражением человека, выполнившего всё, что мог, и немного больше.

В углу стояла гипсовая фигура — без рук, но с выражением глубокого внимания к их человеческим слабостям.

Из кухни вышел мальчишка лет семи. Посмотрел на Кокса спокойно, без страха и без удивления.

— Ты Кокс?

Лёха удивился.

— Откуда ты меня знаешь?

— Вы вчера кричали во дворе, что вы Кокс, капитан и герой, и что наши всё равно победят.

Анри во сне что-то пробормотал. Возможно, соглашался.

Кокс провёл ладонью по лицу.

— Где мы, не знаешь, случаем?

— У нас в студии. Мой папа — скульптор. Он сказал, надо спасать лётчиков — они полезные люди.

Через окно виднелся кусок крыши. Если прищурить один глаз и подержаться за стену — угадывался Лувр.

Они оказались всего в нескольких кварталах от него. И в нескольких жизнях от вчерашнего вечера.

Кокс медленно сел. Голова трещала, Париж дышал, а день явно собирался быть длинным.

Глава 17

Как украсть парижский собор

Конец мая 1940 года. Управление разведки Люфтваффе, Берлин.

Геринг, в силу характера, веса и должности, встретиться с «посланниками по вопросам живописи» не сумел. Во-первых, у него были дела стратегического масштаба. Во-вторых, ему как раз привезли из Астрахани ящик чёрной икры, который нужно было немедленно оценить с точки зрения способности служить интересам рейха. В-третьих, он просто считал, что картинами должны заниматься люди попроще.

Начальник разведки Люфтваффе — оберст Йозеф Шмидт — разумеется, тоже лично не поехал. Начальники разведки Люфтваффе вообще редко выезжали в места, где возможны сквозняки и вопросы.

Поэтому делегацию инспектировал его заместитель по Франции — оберст-лейтенант Вальтер Кребс. Сухой, аккуратный, с лицом бухгалтера, которому поручили украсть парижский собор.

Лучших из группы парашютистов выдернули почти с фронта. Из Бельгии.

Фельдфебель Мюллер — широкий, основательный, с руками, способными вскрыть дверь, сейф и человеческую уверенность одним и тем же движением. Он выглядел так, будто родился в шинели.

Ефрейтор Рот был молод, зол и аккуратен до фанатизма. Он очень хотел стать настоящим героем — с правильно подвешенным Рыцарским крестом, в тонкостях награждения которым он разбирался едва ли не лучше всех в рейхе.

Лейтенант Фридрих Крюгер — высокий, костлявый, с лицом человека, который не смеётся просто потому, что не видит для этого оснований. Говорил он коротко и редко. Думал, вероятно, много и разветвлённо, но всё это оставалось скрыто где-то внутри черепной коробки и не выходило наружу без приказа.

Они были из числа тех восьмидесяти пяти парашютистов 7-го авиаполка, что участвовали в захвате форта Эбен-Эмаэль в Бельгии — бетонного монстра, который считался неприступным, пока туда не приземлились парашютисты и не объяснили ему, что он ошибался. Люди, которых потом ставили в пример как учебное пособие по дерзости и наглости. Награды им вручал лично фюрер — событие, о котором Рот рассказывал при каждом удобном случае, а Крюгер не рассказывал никогда, а Мюллер перед этим объелся бельгийских слив и был вынужден его пропустить.

По высочайшему распоряжению их пустили на центральные склады Люфтваффе. Двери открылись, словно ворота в рай для людей с избыточным чувством вооружённости.

Через один час и двадцать минут оттуда вышли трое, увешанные оружием и снаряжением так, будто собирались брать Париж в одиночку раза три или даже четыре подряд. Автоматы, пистолеты с глушителями, гранаты, сапёрные лопатки, ножи, бинокли, сигнальные ракеты, шнур, динамит, ломик и даже здоровенные опытные инфракрасные очки с ещё более здоровенным прожектором, вешающимся на грудь.

Они выглядели как два немаленьких верблюда и один журавль-переросток, решившие пересечь пустыню Гоби в одиночку и без остановки, но слегка перепутавшие направление.

Перед начальником разведки Люфтваффе стояли трое засланцев.

Вальтер Кребс долго смотрел на них.

— Это что?

— На случай непредвиденного сопротивления, — серьёзно ответил Мюллер.

С большим трудом у них удалось отнять некоторую часть вынесенного. Иначе самолеты теряли способность взлетать. Когда забирали ломик, Мюллер расставался с ним с выражением ребёнка, которог лишили детства.

Их переодели.

Во французские рабочие комбинезоны — такие носили механики и шофёры. Тёмно-синие, плотные, с карманами. На головы водрузили береты. Береты выглядели более «по-парижски».

Результат получился поучительным.

Смотря на них, можно было точно сказать: это осёдланные немецкие коровы, случайно забредшие на французский виноградник. Квадратиш. Практиш. Гут.

Мюллер в берете выглядел так, будто собирался менять руками траки на гусенице. Рот — как школьник, играющий в шпионов. Крюгер — как человек, который собирается арестовать живопись за фривольное поведение.

— Господа, — устало сказал Вальтер Кребс, — вы во Франции не для того, чтобы устраивать диверсии. Вы во Франции для того, чтобы улыбаться и нравиться француженкам. И заодно отследить интересы рейха.

Мюллер попробовал понравиться француженкам.

Вряд ли такие француженки ещё существовали во Франции со времён Великой инквизиции. Получилось так, будто он собирался кого-то задушить.

Рот улыбнулся так широко и открыто, что зама начальника разведки пробила нервная дрожь.

Крюгер не смог. Он старался, но не смог.

— Лейтенант, — произнёс Кребс, — вам придётся иногда делать вид, что вы человек.

Крюгер подумал.

— При крайней необходимости, херр оберст-лейтенант.

Кребс развернул карту Франции.

— Лучшие воины Германии! Вам предстоит задача особой важности и деликатности.

— Диверсия? Мы должны взорвать Нотр-Дам? — с восторгом предвосхитил события Рот.

— Нет.

— Эйфель? Взорвать Эйфелевую башню! — восторг Рота перешел на следующий уровень.

Оберст-лейтенант посмотрел на него поверх очков.

— Нет. Не сейчас во всяком случае.

Он сделал паузу.

— Картина. В Лувре.

В кабинете стало тихо.

Мюллер удивленно смотрел на высокое начальство. Крюгер не отреагировал.

— Взорвать картину! Вместе с Лувром! Мы готовы, херр оберст-лейтенант! — восторг Рота можно было характеризовать словом эйфория.

Оберст-лейтенант Вальтер Кребс медленно вздохнул и достал фотографии.

— Нет. Пока Лувр специально взрывать