Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
Лёха кивнул, насколько позволяла голова, понимая немца через слово на третье.
— Как прям, так сразу, — сказал он миролюбиво и тут же подумал, что если его сейчас расстреляют, то исключительно за произношение.
Немец этого, к счастью, не понял.
Перед ними, чуть поодаль, торчала разгромленная «восемь-восемь».
Почти целая — ствол на месте, затвор открыт, словно ожидая очередного снаряда, только прицел разбит вдребезги. И потому вся эта махина теперь смотрелась особенно бессмысленно, как идеально исправный инструмент, у которого выбили глаза.
Вокруг живописно лежали тела — в самых неудачных позах, какие только может придумать человеческая фантазия в состоянии агонии.
Немцев было всего двое.
Один, с винтовкой, встал у Лёхи почти заботливо — расставил ноги, упёр приклад в плечо и наставил ствол прямо ему в грудь.
Второй, с автоматом, пошёл к зенитке. Он шёл медленно, матерясь и размахивая руками. Заглядывал под лафет, пинал сапогом тела, наклонялся к раненым и каждый раз орал в сторону напарника:
— Один!
— Два!
— Семь! Семь, чёртовы британцы!
Он замолчал, потом вернулся и добавил с явным разочарованием:
— Вилли! Бегом к командиру! Доложишь, что зенитчиков всех перебили, трое еле живых. И я взял в плен одного из диверсантов.
Потом он посмотрел на валяющегося Лёху и добавил, злорадно улыбаясь:
— Диверсант тоже ранен. И несколько раз.
Лёха лежал, моргал и старательно собирал мир обратно в одну картинку. Получалось плохо. Голова гудела, тело не очень слушалось, а главное — мысль о побеге выглядела откровенно издевательской. Он попробовал пошевелить рукой — рука пошевелилась. Это уже было обнадёживающе.
Он медленно повернул голову. Немец с винтовкой активно шевелил поршнями, исчезая в листве.
— Семь… Это я удачно поохотился, — донеслось от зенитки.
Лёха перевёл взгляд обратно на автомат. Потом — на ботинки немца. На лицо усатого. Потом на дерево слева. Потом снова на ботинки. И лицо усатого ему совсем не понравилось.
— Суко, если уж сбегать, то сейчас. Потому что дальше будет только хуже, — подумал Лёха.
Он глубоко вдохнул, выдохнул и стал прикидывать, с какой именно глупости начать.
— Ну, — прорычал усатый, доставая нож, — сейчас посмотрим, что у тебя внутри.
18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.
В этот самый момент, когда нож ухмыляющегося немецкого садиста замер в каком-то жалком сантиметре от глаза нашего смелого, но глупого героя, вдали послышался тарахтящий звук. Не выстрел, не крик — именно звук, знакомый, механический и до боли неуместный в сложившейся ситуации. Звук стал громче, резче, и на другой конец поляны вкатился мотоцикл с фельджандармом за рулём.
Усатый замер. Плотоядно ухмыльнулся в лицо и аккуратно, с сожалением, убрал нож, переложил руки на автомат и повернулся к источнику шума.
И тут Лёха с холодным ужасом узнал торчащие из-под каски жандарма тёмные кудряшки.
— Только не это… — вихрем пронеслась мысль.
Усатый, впрочем, видя знакомую форму, слегка расслабился, но на всякий случай рявкнул:
— Хальт!
И поднял левую руку в останавливающем жесте, как дирижёр, который всё ещё надеется спасти концерт.
Жандарм неловко попытался затормозить. Мотоцикл взбрыкнул, подпрыгнул, наехал на корень, задумался. Руль резко вырвался из рук погонщика, и железный конь кувырнулся, отправив жандарма в короткий, но выразительный полёт — аккурат по курсу усатого.
Усатый замер на секунду, а потом громко заржал. Нагло, искренне и с таким удовольствием, что выкрикнул в сторону жандарма длинную тираду — явно что-то крайне обидное, из тех слов, которые переводчики предпочитают опускать.
Жандарм зашевелился, запутываясь в длинном плаще, кое-как встал, поправил каску — и Лёха с отчётливым чувством обречённого удивления увидел в его руках автомат.
Вирджиния держала автомат со страхом и ужасом, словно это была ядовитая и крайне недовольная змея.
— Ну пипец, — мелькнуло у Лёхи. — Сейчас она зажмурит глаза, и её хлопнут.
Зная меткость своей подруги, он даже перестал бояться. Страх просто устал.
Усатый, всё ещё нервно хохоча, махнул рукой, мол, подходи!
Жандарм сделал шаг вперёд, наступил на плащ, снова запнулся и рыбкой полетел вперёд, одновременно с этим вцепившись в спуск.
Пистолет-пулемёт ожил. Он захлебнулся очередью, поливая пулями всё подряд — поляну, зенитку, кусты, воздух, судьбу и, возможно, чьё-то будущее потомство. Все замерли на долгие, вязкие секунды, пока железная машинка с деловым рвением пожирала патроны.
Когда всё стихло, стало ясно, что Вирджиния, можно сказать, никуда не попала.
Всеми тридцатью одним патроном из магазина пистолет-пулемёта.
Единственный дельный выстрел пришёлся ровно в лоб усатому.
Он постоял полсекунды, словно пытался понять, что именно пошло не так, а потом сложился — аккуратно, без суеты, будто из надувной куклы кто-то выдернул пробку.
Второй выстрел можно было считать спорным. Пуля располосовала штаны на заднице нашего героя, обожгла сверкающие ягодицы и умчалась дальше в лес. Лёха отказался считать такое безобразие попаданием. Второй патрон…
Лёха подпрыгнул от острой боли в заднице и, сверкая дырой, рванул к своей героической подруге.
— Хи-хи, смотри! В жопе дырка! — восходящая звезда американской журналистики Вирджиния не нашла более приличных слов.
И нервно захихикала, а потом вцепилась в Лёху и зарыдала.
— Ну что ты! Ты всё-таки попала! — погладил её по голове наш красавец, ещё раз погладил её по голове и рванул к зенитке.
18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.
Обер-лейтенант Хорст Опиц как раз собирался поверить, что худшее на сегодня уже случилось и счастливо закончилось, когда снова услышал выстрелы. Сначала одиночные, резкие, потом короткую очередь — где-то там, за складкой местности, у зенитной позиции. Он машинально посмотрел на часы и тут же разозлился на себя за эту привычку: время сегодня вело себя отвратительно и доверия не заслуживало.
Через несколько очень долгих минут из-за кустов вывалился посыльный. Бежал он неровно, с винтовкой наперевес, запыхавшийся и явно пребывающий в шоке. Остановился, согнулся пополам, вдохнул, выдохнул и начал докладывать, сбиваясь и проглатывая слова.
— Господин обер-лейтенант… зенитчики… перебиты все… англичане, диверсанты… — он махнул рукой куда-то в сторону поля. — Расчёт почти весь… одного англичанина взяли в плен… живого, то есть уже, наверное, раненого… Курт с ним…
Опиц выпрямился и посмотрел туда, куда показывал солдат. В пыльной дымке он успел заметить, как единственный оставшийся целым французский танк, не торопясь и с каким-то почти издевательским достоинством, развернулся
