Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов
– Очень приятно, – отозвался я. – Чернавский Иван Александрович.
– Ага, – кивнул пристав, извлекая-таки одну из бумаг. – Вот, кажется, эта… – Алексеев перевел взгляд с бумажки на меня, потом в его глазах появилось какое-то сомнение. – Простите, не расслышал вашу фамилию? Мне показалось, вы сказали – Чернавский?
– Так точно, – сказал я. – Фамилия моя Чернавский.
– Следователь по особо важным делам Череповецкого окружного суда, – досказал Алексеев. – В двадцать лет ставший кавалером ордена Святого Владимира, за спасение нижнего чина полиции.
– И это известно? – удивился я.
– Еще бы да неизвестно, – хмыкнул пристав. – Исправник по этому поводу специальное совещание проводил – вот, мол, как надо работать, чтобы кресты получать.
– Ефим Григорьевич, а на какого преступника я похож?
– А мы сейчас помощничка моего спросим, – сказал Алексеев.
Встав, открыл дверь и крикнул:
– Мокрополов, зайди-ка сюда.
Коллежский регистратор явился с моим саквояжем – раскрытым – вон, рукав нижней рубашки торчит. Мне это очень не понравилось, но пока промолчал.
– Мокрополов, а на кого похож господин титулярный советник? – ласково спросил пристав, помахивая розыскным листом.
– Так вот, на того, на Дзержинского…
– На Дзержинского? – малость ошалел я. – На Феликса?
Не должно быть Феликса Эдмундовича в здешних местах. Да и рано ему становиться политическим.
– Нет, на какого Феликса? На Вацлава, – отозвался помощник пристава.
Уже хорошо. Но про Вацлава Дзержинского никогда не слышал.
– Ага, читаю, – хмыкнул Алексеев и принялся зачитывать: – Вацлав Вацлавович Дзержинский, мещанин города Сувалки, бывший студент Варшавского университета, высланный под административный надзор в город Весьегонск за неповиновение властям, двадцати пяти лет…
– Вот, двадцати пяти лет, – радостно заявил Мокрополов.
– А я неполного двадцати одного года, – поправил я.
– Ну и что? Мог и постарше выглядеть.
– Рост – два аршина и семь вершков, – хмыкнул пристав. Посмотрев на меня, безошибочно определил: – А тут два аршина десять вершков. У Дзержинского щеки впалые, борода. Где ты видишь впалые щеки? А рост?
Но Мокрополов мог потягаться в упрямстве не только с ослом, но и со стадом баранов.
– Бороду и сбрить можно. А рост? Мог и подрасти, молодой еще. А щеки так – были впалыми, отъелся на русских харчах. Но главное, что Дзержинский может передвигаться по стране в мундире чиновников. А тут в мундире, и все приметы схожи.
Пристав тоскливо посмотрел на меня и спросил:
– Видите, Иван Александрович, кого присылают? А господин исправник хочет, чтобы полицейские подвиги совершали. Хорошо, если дурости не делают, так нет, такое творят, что диву даешься.
– Так что делать? – развел я руками. Переведя взгляд на Мокрополова, спросил: – Мой саквояж вы уже проверили? Что-то интересное в нем нашли?
– Ничего противозаконного нет, – вынужден был признать помощник пристава, пытаясь отдать мне саквояж.
Его я пока в руки брать не стал. Улыбнувшись Мокрополову, спросил:
– Надеюсь, деньги вернули на место?
– Какие деньги?
– Как какие? – сделал я удивленные глаза. – В моем саквояже лежало пять тысяч рублей, двумя пачками. Если их нет, значит, вы их украли.
Кажется, до дурака начало что-то доходить. Сбледнув с лица, помощник пристава обреченно сказал:
– Не было там никаких денег! Городовые могут подтвердить.
– А при чем здесь городовые? – включился в игру пристав. – Городовой понятым не может являться, он заинтересованное лицо, да еще и ваш подчиненный. Где акт обыска, господин коллежский регистратор, с подписями понятых? Я же вам сто раз объяснял, что обыск можно проводить либо с согласия задержанного, либо по постановлению прокурора или прямому указанию судебного следователя. Понятые должны присутствовать. Уж самый крайний случай, если вы твердо уверены – в доме бомба хранится, труп лежит. Вот тут можете сами инициативу проявить, никто претензий вам не предъявит. А вы мало того, что важного чиновника за преступника приняли, так и дров наломали.
– Виноват, забыл.
– Ефим Григорьевич, не обессудьте, но я собираюсь подавать в суд на вашего помощника, – сообщил я. – Пропало пять тысяч. Я брал деньги в Череповецком банке, вложил их в портфель. У меня имеется банковское извещение, – похлопал себя по сердцу, показывая, что бумажка лежит во внутреннем кармане. – Мои попутчики подтвердят, что деньги в саквояже были. Последний, кто брал саквояж в руки, кроме хозяина, – Мокрополов. Правильно, господин Алексеев?
– Так точно, господин Чернавский, – согласился пристав. – А я стану свидетелем на процессе. Подтвержу, что мой помощник провел незаконный обыск и в этом признался. Получу взыскание, что недоглядел, но это лучше, чем срок и лишение мундира. Мне, Мокрополов, не улыбается вашим соучастником становиться.
Неожиданно Мокрополов зарыдал. Упав на колени, стал размазывать по щекам слезы.
– Господа, господа, да не брал я никаких денег! Я и на самом деле решил, что преступника узнал. Ведь похож, а?
– Мокрополов, иди отсюда, – скривился пристав. – Ведь из-за таких, как ты, нас держимордами и считают. Имеется и всего-то один дурак, а посчитают, что все дураки.
Глава вторая. Разговор за семейным столом
Чем хорош мундир, так тем, что в нем можно и в пир, и в мир. Семейство Чернавских вернулось со службы, которую мы с отцом стояли в мундирах. Батюшка, нужно сказать, смотрелся импозантно при регалиях действительного статского советника и орденах. В прошлый раз не слишком-то разглядывал его награды, но за месяцы, проведенные в Череповце, я «очиновнился», теперь рассматриваю мундиры с позиций – удачно или нет складывается карьера. У Чернавского-старшего все в ажуре. Анна на шее, Владимир 3-й, а вот звезды Святого Станислава в прошлый раз точно не было. Теперь имеется, путь освещает. Растет, стало быть. А в письмах батюшка не хвастался. Видимо, предполагалось, что сынок сам прочитает в «Новгородских губернских ведомостях». Но отчего-то не прочитал, и сослуживцы до моего сведения не довели.
Ночью, когда меня кормили поздним ужином – очень поздним – батюшка вещал, что орден Святого Владимира 4-й степени лишил меня множества радостей. Дескать, получил бы своего Станислава 3-го – первая радость, прошло время – «Аннушка» свалилась на грудь, опять повод считать себя счастливым. А теперь сынок на долгие годы лишен простых человеческих радостей. Забавно, но то же самое говорил Лентовский.
– Иван, ты уже решил, в какой университет станешь поступать? – спросил Чернавский-старший, позвякивая ножичком, которым он взрезал верх у яичка всмятку. – В свой перепоступишь или в Москву?
– Саша, мальчик устал, – вступилась за меня матушка. – Что ты сразу о делах? Дай ему спокойно поесть. Разве не видишь, как он исхудал в этом Череповце? И приехал ночью, а ты его поднял ни свет ни заря. Мог бы дать мальчику еще поспать. Не пришел бы
