Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер
Слова Симхи-Семена о том, что сейчас это совсем другие немцы, не подействовали. Лейзер молчал, но по нему видно было, что он полностью поддерживает мнение жены.
Они не поехали. Остались в Л***.
А вот соседи ее, не знавшие ни немецкого, ни идиша и потому хлебнувшие несчастий от таких же «квартирантов» образца 1918 года, уехали. Надо ли говорить, что судьбы у первых и вторых оказались диаметрально противоположны?
Да. Вот и ответь на вопрос: хорошо ли знать много языков? Как сегодняшнее многознание отзовется завтра? Что там в Писании сказано? «Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь»? Никто не знает, что имел в виду пророк. Не такое ли вот ложное знание, крепко засевшее в мозгах?
Кстати, еще о владении языками, раз уж вспомнили об этом обстоятельстве. После немцев, которые спешно уехали в Фатерланд в ноябре 1918 года по причине случившейся в Фатерланде социалистической революции, кого только не было в Л***! Сначала германскую оккупационную власть сменили красные, красных вышибли гетманцы, гетманцев прогнали петлюровцы, потом опять — красные, потом — белые, потом — зеленые, потом еще какой-то окраски. Сроки их пребывания в городе бывали разными — кто приходил на день, кто на месяц. Кто на час, да, и такое случалось. Например, «банда Маруси» — знаменитой Марии Никифоровой — пробыла тут три дня. О, какое впечатление произвела эта дама на горожан! Особенно на детей! Особенно на девочек! Двойра Гуревич, дочь Лейзера, много лет спустя даже внуку своему рассказывала: «Ехала она верхом, конь гнедой, вычищенный, аж лоснится, шея у коня прямо-таки лебединая. В кожаной тужурке, в галифе, талия перетянута ремнем, слева — сабля, справа — маузер в деревянной кобуре. Красивая — я тебе не могу описать!» На самом-то деле ничего красивого в Марии Никифоровой, в атаманше Марусе, не было. Если судить по фотографиям, дама выглядела вполне мужиковато, будто топором срубленная. Но в воображении Двойры Маруся на всю жизнь осталась Жанной д’Арк Октябрьской революции, а банда Маруси — эдакой робин-гудовской ватагой благородных разбойников.
А курьезнее всех выглядело пребывание в городе знаменитого батьки Махно. Днем части белых, до того стоявшие в Л***, в спешном порядке покинули город. Понятно, что природа не терпит пустоты — особенно в годы Гражданской войны. Ночью вдруг раздались пальба из ружей и пулеметов, крики — словом, все, что сопровождает вход в город очередного войска. Утром Лейзер Гуревич выглянул в окно — никого. Какие-то бумажки на улице валяются. И во всем городе — тишина, только ветер посвистывает в подворотнях. Ни красных, ни белых, ни зеленых. Лейзеру стало любопытно, что за бумажки принес ночью ветер непонятного происхождения. Вышел из дома, подобрал. На бумажке размером в полстраницы было крупным шрифтом напечатано: «Тут був батько Махно».
Так что Нестора Ивановича Гуревичи не видели. Начдива Думенко видели, командарма Будённого, генерала Слащева видели, атамана Краснова, даже батьку Зеленого и батьку Ангела видели. Однажды пронесся вихрем по Л*** Данила Демиденко со своими хлопцами, народный герой местного, губернского масштаба, — этого, стало быть, тоже видели. А вот батьку Махно — нет. Не довелось. Что и обидно — о нем ведь потом и фильмы, и песни. Но — не видели, что ж сочинять. А бумажка, подобранная в то утро Лейзером Гуревичем, долго-долго хранилась в доме в семейной шкатулке — до той поры, пока не пожелтела и не высохла она до такой хрупкости, что буквально рассыпалась в руках кого-то из любознательных правнуков. В той же шкатулке, кстати, хранилась и серебряная медаль «За храбрость» на георгиевской ленточке.
Кто бы ни пришел в город — белые, синие (в смысле, синежупанные), зеленые (в смысле — серо-буромалиновые), — первым делом новые власти начинали готовить еврейский погром. То есть нет, не первым делом. Первым делом — торжественный вход (или въезд), со знаменами, лозунгами, иной раз — и с музыкой духового оркестра. Потом митинг — как же без него?! И тоже с музыкой, а порою с пальбой вверх. А уже потом — еврейский погром. Так что, выходит, — пунктом третьим. Иногда вторым (это если без митинга). Иногда без оркестра, с одной лишь пальбой, и не только вверх. Но чтобы совсем без погрома - такого не было. Разве что красные вели себя в этом смысле поспокойнее. Относительно, конечно, но все-таки. Ну и Демиденко, местный Робин Гуд, евреев не трогал, из чего немедленно сочинена была легенда, будто он и не Демиденко никакой, а самый что ни на есть Коган, Шлойме Коган из Явориц, что в сорока верстах от Л***. И вот ведь удивительное дело: никто из евреев в эту сказку не верил, но и никто, кроме евреев, ее не рассказывал.
Словом, очередные власти готовились к еврейскому погрому. Интересно, что прежде чем погромщики отправлялись по еврейским домам, каким-то образом о погроме становилось известно всему городу. Что называется, оповещение шло заранее. Разными путями. Бывало, что к Лейзеру Гуревичу, авторитетному члену еврейской общины, к тому же — габэ «Бейс-Аврум», приходил, скажем, владелец обувного магазина Петр Иванович Юницкий. И по секрету говорил, что, мол, так и так, Лазарь Семенович (так соседи-неевреи переиначили имя-отчество Лейзера Симховича), печальная действительность нашего жестокого времени — эксцессы в форме избиения и ограбления еврейского населения, как вы, очевидно, слышали. Но вот комендант города подполковник Монахов (вариант: куренной Мельниченко или, скажем, есаул Беспечальный), будучи человеком широких либеральных взглядов, готов не допустить этого во вверенном ему городе Л***, однако же, как вы понимаете, ожесточение сердец... Короче, погром, конечно, можно предотвратить, но обывателям иудейского вероисповедания необходимо собрать некоторую сумму. Лучше золотом царской чеканки, в крайнем случае — ювелирными изделиями. Но можно и ассигнациями, царскими. Ни в коем случае не «керенками», только хуже будет Господин Юницкий готов уговорить коменданта придержать вверенные ему части от эксцессов и даже прикатать им не выходи из из казарм в течение ближайших суток, дабы еврейская община имела возможность собрать нужную сумму...
И через сутки наш габэ Гуревич,
