ДАНИЭЛЬ КЛУГЕР
ИЗ ЭНСКА В ЭНСК И ОБРАТНО
рассказы и эссе
ИЗ ЭНСКА В ЭНСК И ОБРАТНО
В Одессе поставили памятник Рабиновичу. «Рабинович, как вы себя чувствуете?» — «Не дождетесь».
Узнав об этом событии, добрый друг мой Александр Рабинович, о котором и пойдет рассказ, в очередной раз задумался: почему именно фамилия Рабинович стала фамилией главного героя еврейских анекдотов? Не Абрамович (хотя звучит почти так же!), не Коган. Не Клугер, между прочим. А именно вот — Рабинович. Что в ней такого смешного? И что такого анекдотичного в ее носителях?
Вновь погрузившись в философские раздумья по поводу мистической особости своей фамилии. Саня вспомнил, как четырнадцатилетием подростком впервые столкнулся с этим ее загадочным свойством. Он и раньше, возможно, сталкивался, но по причине малолетства не фиксировал на этом внимания. А вот в четырнадцатилетием возрасте, в период гормонального Sturm und Drang’а, внимание обратил. И задумался над метафизикой вопроса. Именно тогда и именно впервые.
Саня как раз перешел в новую школу — в связи с переводом отца, инженера-электротехника, в прошлом военного инженера Моисея Рабиновича, на работу в Энск. Переехали они в середине августа, так что Саня пошел в новую школу, как и положено, первого сентября. Одноклассники приняли его без неприязни, даже дружелюбно. У мальчиков вызвал уважение квадратный спортивный значок «1-й разряд» на лацкане куртки, высокий рост и широко развернутые плечи новенького. Девочки то и дело бросали на него заинтересованные взгляды: Саша обладал темно-каштановыми кудрями, чуть большей длины, чем это полагалось советским школьникам (самый шик, намек на «битлз», девочки млели; кстати, он неплохо играл на гитаре), приятными, почти правильными чертами открытого лица и большими серо-голубыми глазами.
— О, у нас новенький! — приветливо сказал на первом уроке учитель математики Василий Петрович Толстоножко. — Давай знакомиться. Как тебя зовут?
— Рабинович, — ответил Саша. — Александр Рабинович.
— Кхм... — сказал учитель Толстоножко, склоняясь над журналом и сосредоточенно выискивая в нем что-то. — Вообще-то не мешало бы тебе к парикмахеру сходить перед школой...
Рабинович некоторое время смотрел на окруженную редкими волосами розовую круглую лысину Василия Петровича, потом обвел внимательным взглядом притихший класс. Да, они не смеялись в голос, но лица их выражали откровенное веселье. Мол, надо же! Рабинович! А выглядит-то...
Это веселое удивление, вызванное несоответствием внешности и фамилии (разумеется, не в его представлении), немедленно отразилось и на безукоризненном лице первой красавицы класса, рано созревшей яркой блондинки Элеоноры Глущенко, и на добродушной физиономии главного силача Коли Пердушкина, и на благородном обличье томного брюнета Адальберта Бесфамильного. И Рабинович понимал: они, носители коренных и уже в силу этого благозвучных фамилий имели полное право слегка презирать его, чья фамилия хорошо вписывалась только в пространство анекдота — несмотря на спортивные и интеллектуальные достижения ее носителя. Ну, не то чтобы презирать, но посматривать слегка свысока. Доброжелательно, однако снисходительно.
Правда, некоторые сомнения у Сани вызывала странно звучащая фамилия Коли Пердушкина. О чем он и не замедлил сказать тому на перемене. Но Пердушкин, снисходительно глядя выпуклыми глазами в обрамлении светло-рыжих ресниц, объяснил, что его фамилия происходит от французского прозвища «Пер Дюшен» (он даже на доске крупно так написал по-французски: «Pere Duchesne», — чтобы Саня понял), то есть «Отец Дюшен», что так звали его предка, оказавшегося в России еще в 1812 году, когда немало французов заблудились в бескрайних снежных просторах, что, наконец, влюбился этот предок в необыкновенной красоты русскую девушку и остался навеки. И прозвище его «Пер Дюшен» новые сограждане без всякой задней мысли превратили в более привычное для русского слуха прозвище «Пердушкин», ставшее затем фамилией его потомков — вплоть до нынешнего Саниного одноклассника Пердушкина Николая, коренастого увальня с рыжими кудрями и россыпью крупных веснушек вокруг вздернутого пуговичного носа.
Ничего, хоть в малейшей степени столь же интересного и исторически ценного о своей фамилии Саня, конечно, рассказать не мог. Во всяком случае, в те времена. Он ведь тогда и сам не знал, что, например, есть в мире целых три династии, носящие фамилию не Романовы, не Стюарты, не Виндзоры, а именно Рабиновичи. Правда, династии не королевские и не царские, а хасидские: Радомская, Бяльская и Мукачевская. Впрочем, нет, уже не три династии, а лишь две.
Поскольку Радомская династия закончилась на Пятом Радомском ребе, погибшем в 1942 году в Варшавском гетто.
Нет, не знал Саня об этом. Как не знал он в те времена о том, что такое «хасиды» и почему у них бывают династии. Он даже не знал, что настоящая фамилия знаменитого еврейского писателя Шолом-Алейхема — тоже Рабинович. Мало того, он понятия не имел и о том, что сей великий писатель был родственником его прапрадедушки Юделя Срульевича Рабиновича — не то кузеном, не то племянником, не то, наоборот, дядей. Да он и о существовании писателя Шолом-Алейхема знал потому лишь, что стояла на полке в отцовской комнате изрядно потрепанная книга последнего «Блуждающие звезды». Книгу он не читал, но название помнил. И фамилию автора тоже.
И откуда бы ему знать обо всем об этом? Саня Рабинович был самым что ни на есть обычным советским старшеклассником, в меру прилежным, в меру послушным. И — да, он рос мальчиком спортивным, физически крепким и был даже разрядником по плаванию и стендовой стрельбе. Пытался заниматься боксом, но выяснилось, что у него не все в порядке со зрением. Прыгать с пятиметровой вышки в воду, а также стрелять из малокалиберной винтовки ТОЗ-8 и малокалиберного же пистолета МЦМ по мишеням ему разрешали, несмотря на близорукость. В секции стрелкового спорта при ДСО «Динамо» велели только очки подобрать поточнее. В секции плавания даже этого не потребовали, да и зачем? А вот боксировать — нет. Мол, от сильных ударов близорукость начнет прогрессировать, возможны отслоение сетчатки и прочие ужасы. Саня смирился, отказался от бокса, заработал первый разряд по плаванию и второй по стрельбе.
Справедливости ради стоит сказать, что очень скоро одноклассники приняли Саню вполне, с некоторыми из них дружба стала искренней, поистине крепкой и очень продолжительной, не ослабевшей и спустя полтора десятка лет после окончания школы. Что до первой красавицы Элеоноры, Элочки, Элечки, то от аромата ее пышных золотистых волос у
