Беглец из преисподней - Бернард Липман

Я подошел к окну и увидел, как возле дома остановился мотоцикл с коляской. Три эсэсовца направлялись к входной двери. Треск мотоцикла и топот сапог прервали беседу в гостиной, все замерли.

Через несколько секунд за дверью квартиры раздалась немецкая речь. Мы посмотрели друг на друга, отец взял маму за руку. Пан Бутерфас направился к двери, но не успел подойти — немцы ее выбили. Трое эсэсовцев ворвались в квартиру. Ими командовал рыжий сержант почти двухметрового роста.

Сержант потребовал Зигмунда. Когда пан Бутерфас спросил, зачем им нужен сын, эсэсовец ударил его по лицу и вновь приказал привести Зигмунда. Перепуганный Бутерфас сказал, что Зигмунда нет дома. Последовали новые удары. Потом эсэсовцы швырнули его на пол и начали пинать сапогами. Защитить отца попыталась восемнадцатилетняя дочь Бутерфасов, и ее тут же сбили с ног и принялись топтать.

Побои и требования привести Зигмунда продолжались несколько минут. Окровавленный пан Бутерфас был почти без сознания. Мы замерли в ужасе.

Вдруг раздался крик ребенка. Один из эсэсовцев взглянул на колыбельку, а затем на пани Бутерфас. Ее лицо исказилось от ужаса, и она бросилась к ребенку, но не успела сделать и двух шагов — немец остановил ее. Мы, окаменев от ужаса, видели, как этот выродок схватил младенца за ножки и швырнул головой в по толок. Окровавленный ребенок упал на руки немца. Тот посмотрел на него, как бы оценивая, жив ли он. и снова шнырнул к потолку, еще раз разбив ему голову, а потом кинул в колыбельку.

Пани Бутерфас побелела и застонала. Рыжий сержант подошел к колыбельке и поднял ребенка «Вот как надо, Ганс». — бросил он своему напарнику Схватив младенца за ножки, сержант буквально разорвал его надвое Ребенок издал страшный крик, страшнее я и жизни не слышал Пани Бутерфас упала без чувств, ее муж бился на палу в истерике, все остальные окаменели Сержант посмотрел на нас, бросил на пол кровавое месиво и вышел.

Зигмунда вскоре выследили и отправили в концлагерь Пани Бутерфас через несколько дней умерла от горя.

Глава 4

Однажды, выйдя солнечным холодным утром из дома, я увидел нечто необычное. В соседнем квартале между двумя зданиями на другой стороне улицы рабочие строили стену. Вокруг не видно было ни охранников, ни полицейских, что уже было странным. Стена вырастала прямо посреди двора. Несколько минут я смотрел на каменщиков-поляков, затем спросил их, что они делают, но они, буркнув что-то в ответ, продолжали свое дело: укладывали серые шлакоблоки впритык, прочно, но не слишком аккуратно. Этих каменщиков явно не заботил внешний вид выраставшей стены

Когда я вернулся туда после обеда, каменную полосу уже протянули вдоль всего квартала, а кусок, что я видел утром, был почти закончен и возвышался примерно на три с половиной метра. Пока я глядел на стройку, рабочие стали вмуровывать в раствор по верху стены битое стекло, что еще больше озадачило меня Я проследил линию стены, которая извивалась между домами до конца квартала и заворачивала за угол. Пока в атом не проглядывалось никакой системы В одних местах она шла прямиком от одного фасада к другому, и друг их окружала дом, как бы оставляя его в каменном мешке Я не понимал смысла и назначения стены, но ощущал в ней что-то зловещее.

Работа продолжалась почти два дня, после чего я отправился на другую сторону еврейского района и увидел там такую же стройку. И вдруг до меня дошло: еврейские кварталы окружают стеной. В ней материализовались все мои дурные предчувствия и страхи, которые мучили меня со дня вторжения. Немцы постепенно лишили нас нормальной, привычной жизни, а теперь заточают нас в большую тюрьму.

Надо было что-то делать, спасать семью, удирать из Варшавы, ставшей для евреев тюрьмой. Дома я рассказал отцу о стене и о своей уверенности в том, что нас ожидает, со всей страстью убеждал его бежать, отец терпеливо выслушал меня, а когда я закончил, попытался найти бреши в моей аргументации. Ну мало ли для чего строят стену, почему обязательно ее придумали немцы… И главное: как бежать, куда бежать?

Поговорив с мамой и убедившись, что она разделяет настроение отца, я разозлился на родителей, на всех, кто позволил этому произойти, кто, не протестуя, не оказывая сопротивления, смирился с тем, что нам готовили немцы. Я был молод, впечатлителен, мне было достаточно увиденного, чтобы понять, что мир, который мы знали, уже никогда не вернется. И меня не оставляла решимость действовать — спастись, спасти своих близких.

На следующей неделе всем еврейским семьям было приказано зарегистрироваться в Общине. Я пошел туда, представляя своих родителей и сестру. Выполнив необходимые формальности, я поднялся по лестнице к кабинету председателя Общины, старого друга нашей семьи пана Чернякова.

Здесь царила деловая суматоха. Сновали туда-сюда влиятельные люди Еврейской общины, сбивались в кучки, спорили. Было ясно: что-то готовится. Я ломая голову, как подступиться к совершенно задерганной секретарше, но вдруг из кабинета вышел сам председатель и заметил меня.

Адам Черняков, невысокий, коренастый, широкоплечий, производил впечатление уважаемого отца большого семейства. Мой отец дружил с ним еще в школе. Хотя их пути потом разошлись и встречались они не так часто, дружба сохранилась. Пан Адам никогда не забывал ни меня, ни мою сестру. Приходя к нам, он заключал нас в свои медвежьи объятия, а в карманах у него всегда было припасено для нас печенье. Мы подросли и обходились без его гостинцев, но исходившую от него теплоту по-прежнему ощущали и радовались, когда он приходил к нам на ужин.

С момента немецкого вторжения никто из нас Чернякова не видел. Суровый седеющий мужчина, жестом пригласивший меня войти в кабинет, разительно отличался от пана Адама, которого мы привыкли видеть у себя дома. Благодаря прорезавшим лицо глубоким морщинам он выглядел хмурым, даже суровым. Понятно было, какой груз проблем лег на его плечи, какое напряжение он испытывал.

Просторный, скромно обставленный кабинет был завален папками и документами. Их горы громоздились на столе, на стульях, даже на полу. Черняков освободил для меня место на диване. Несколько минут он задавал вопросы о семье, потом спросил, что может сделать для нас. Я рассказал о попытке побега, об обыске у нас дома, о том, что мне не удается убедить отца еще раз попытаться бежать из Варшавы. Черняков, не перебивая, слушал, а когда я закончил, мягко положил руку мне на плечо.

«Беник, наступили тяжелые времена для нашего народа. А