Беглец из преисподней - Бернард Липман
Некоторые лица были мне знакомы но большинство и видел впервые. Несколько раздраженных чиновников пытались наладить регистрацию, но, не смотря на их старания, царила полная неразбериха Наконец появились несколько еврейских полицаев которые выстроили нас в более или менее организованную очередь. Я впервые столкнулся с еврейской полицией, и она поразила меня. Многие из этих евреев своим наглым видом и поведением и впрямь смахивали на настоящую полицию; позже я узнал, что первыми в еврейскую полицию набрали бывших сотрудников полицейского департамента Варшавы, уволенных как раз по национальному признаку. Впрочем, попадали на эту службу и благодаря старым связям.
Одеты полицейские евреи были в некое подобие униформы, причем довольно убогой. Наряду с форменными фуражками и шинелями мелькали картузы и плащи. Но благодаря оружию и властному выражению лиц вид они имели устрашающий. Очень скоро варшавские евреи хорошо узнали «свою полицию» и возненавидели ее.
Тем утром, однако, никто, кроме полицейских и трех служащих Общины, заполнявших какие-то бланки, не воспринимал происходящее слишком серьезно. После того как нас выстроили и провели перекличку, снова наступила полная неразбериха, которой я воспользовался. Решив, что моего отсутствия никто не заметит, я ушел домой. Это был мой первый побег. На мое счастье, следующие побеги, о которых я еще расскажу, порой оказывались удачнее…
Около двух часов пополудни раздался страшный стук в дверь. Отец поспешил к двери: кто там? Грубый голос рявкнул: эсэс! Отец не успел открыть — дверь вышибли. В квартиру ворвались пятеро эсэсовцев в черной форме и потребовали Бернарда Липмана. Едва отец сказал, что я дома, они отбросили его, вломились в мою комнату, схватили меня и выволокли из квартиры. На мне была только пижама, но я успел ухватить свои тапочки. Мама заплакала, отец беспомощно протестовал, я испуганно спрашивал, куда меня тащат. Уже на лестнице один из эсэсовцев бросил родителям: «Через несколько часов вернется».
На улице меня бросили в битком набитый перепуганными людьми кузов грузовика и повезли на разбор руин. Мы работали без отдыха сутки, ночь и день. Я страшно устал и замерз. Около трех часов дня сторожившие нас солдаты куда-то ушли, должно быть, пить кофе. Я положил лопату и отправился домой — как был в пижаме. Глядя на меня, прохожие смеялись.
Глава 3
23 ноября немцы издали приказ: всем евреям носить нарукавную повязку со Звездой Давида. Тогда мы еще не знали, что это начало конца.
Сразу же после обнародования приказа на улицах появились лоточники с новым товаром — дешевыми хлопчатобумажными повязками. Их носило большинство евреев, но нашлись и такие, кто странным образом демонстрировал свой достаток или тонкий вкус в одежде, предпочитая повязки домашнего изготовления, иногда даже с вышитой Звездой Давида, а то и заказывая их у портных.
Нацисты и сочувствовавшие им поляки стали призывать население к бойкоту еврейского бизнеса. Это быстро привело к многочисленным актам вандализма и открытому грабежу. За считанные недели многие еврейские магазины либо закрылись, либо были переданы немецким или польским «управляющим». Дорогой, не для повседневных покупок, магазин моего отца, какое-то время продержался, но настал и его час. Прямо оттуда немцы пришли к нам в дом и потребовали мамины меха и ее обручальное кольцо. Когда отец сказал, что золота больше нет, они пришли в ярость и переверну ли всю квартиру, в поиске тайников даже оторвали плинтусы. Они обыскивали дом больше получаса и. ничего не найдя, просто озверели: орали, поносили нас, а под конец разгромили все, что не представляло для них ценности.
Мы безмолвно наблюдали, как немцы громят наш дом. Нам было больно это видеть, особенно маме, и нам так и не удалось потом устранить все следы этого разбоя. А вскоре, чтобы прокормиться, чтобы купить еды, пришлось продавать уцелевшие вещи.
Нарукавные повязки сделали передвижение по городу трудным и опасным. До сих пор больше всего оскорблений и унижений приходилось испытывать явным евреям, таким, как хасиды, чья внешность и одежда недвусмысленно свидетельствовали о национальности. Теперь все мы были помечены повязками с желтой звездой. Нам пока еще разрешалось ходить повсюду, но постоянно усиливавшаяся немецкая пропаганда поощряла поляков-антисемитов к активным действиям, так что нападения на евреев — избиения и даже убийства — стали обычным делом. Простой поход за продуктами превратился в опасное приключение. И евреи старались не выходить за пределы преимущественно еврейской части Варшавы.
Я же решил проблему очень просто: всякий раз, отправляясь в центр города, я снимал повязку, хотя за это грозила смертная казнь…
Поначалу такие походы за покупками были несложным делом. Я просто обходил несколько магазинов и покупал, что попадалось из ассортимента черного рынка. Приходилось быть внимательным, чтобы не попасться на глаза немцам или польским «друзьям», но мне везло. Немецкие порядки еще не заработали в полную силу, а хозяева магазинов исходили из пресловутого принципа «деньги не пахнут».
Помимо добычи пропитания для семьи эти походы давали возможность узнать, что происходит в городе Присутствие немцев стало заметнее. Солдаты и полицейские патрулировали улицы пешком и разъезжали на армейских «фольксвагенах» как хозяева Поляки везде уступали им дорогу, если не успевали, их грубо отпихивали. В остальном все шло практически по-прежнему. На рынках хватало продуктов, бары и рестораны переполнены, безработных не было. Казалось, варшавяне приняли новую власть и чувствуют себя в безопасности.
Однажды мы всей семьей пошли навестить Бутер фасов. Они жили по соседству, мы дружили семьями Их сын Зигмунд был моим ровесником и близким другом. Мы пришли отпраздновать рождение его братика. Бутерфасы были старше моих родителей, но радовались пополнению семейства, будто родился первенец.
Пан Бутерфас, кондитер, был человеком радушным и щедрым. Он никогда не упускал случая угостить нас чем-нибудь вкусным. А по четвергам, когда он выпекал свадебные сладости, его кондитерская всегда была набита школьниками. И на этот раз, несмотря на все тяготы и определенные проблемы с продуктами, Бутерфасы к приходу гостей испекли торты и приготовили чай.
В тот день пан Бутерфас был одет в свой лучший костюм и улыбался во весь рот, когда к нему подходили, чтобы поздравить с рождением сына. Пани держала новорожденного на руках, иногда опуская его в колыбельку посреди комнаты. Младенец в нарядной фланелевой распашонке казался очень довольным всеобщим вниманием. Меня же тогда мало интересовали малые дети, и я ждал, когда вернется домой Зигмунд
