Беглец из преисподней - Бернард Липман
Хаим шагнул вперед и, понимая, что обречен, спросил Шумана:
— Куда вы меня посылаете?
И тут же получил от одного из эсэсовцев удар прикладом.
— Уберите этого сумасшедшего, — равнодушно сказал Шуман. — Он совсем спятил.
Эти слова привели Хаима в ярость. Мощным ударом сбив эсэсовца с ног, он повернулся к Шуману.
— Я вас уничтожу, убийцы! Мне все равно где умереть, здесь или во рву. Но сначала я заберу вас…
Он бросился на Шумана. Ошеломленный немец выхватил пистолет и выстрелил, но это не остановило великана. Шуман не успел сделать второй выстрел — Хаим схватил его, поднял в воздух и швырнул на опору колючего забора. Шуман с воплем грохнулся головой о бетон, его ноги запутались в колючке.
Все на мгновение оцепенели. Но пришедшие в себя охранники дали две автоматные очереди, и гигант замертво упал к ногам Шумана.
Охранники высвободили из проволоки окровавленного немца и унесли на носилках. Вперед вышел герр Хехт и продолжил распределение.
Господи, по каким признакам, по каким правилам они решают, кому жить, а кому умереть?.. По годности к работе? Я стоял среди заключенных и молился быть посланным направо.
— Бернард Липман — налево!
Сделав шаг вперед, чтобы занять место среди приговоренных, я оцепенел.
По окончании сортировки, нас, смертников, разбили на группы по двадцать пять человек и погнали ко рву. Не доходя до него, нас остановили и приказали раздеться догола. Я, как во сне, разделся. В голове назойливо стучало: родился голым, голым и умру…
Первая группа спустилась в широкую яму, которую, видимо, вырыли минувшей ночью позади переполненного рва. И сразу окружавшие яму украинцы открыли автоматный огонь. Около минуты из ямы доносились стоны, которые палачи обрывали одиночными выстрелами. Как только стрельба закончилась, следующей группе приказали спуститься в яму прямо на трупы предыдущей. Нам не было видно, что там на дне, но украинцы стояли с автоматами в каких-то тридцати метрах от нас, мы видели их равнодушные лица, слышали их короткие приказы и, как роботы, подчинялись им. Трудно объяснить охватившее меня безразличие, трудно понять, почему в голове не промелькнула ни единая мысль о сопротивлении, о спасении. Наверное, меня уже просто не было там…
Когда пришла моя очередь, я, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, как сомнамбула подошел к краю ямы и спрыгнул вниз. Было уже расстреляно столько людей, что яма почти заполнилась мертвыми телами, несколькими слоями трупов. Мы ступали по ним, еще не остывшим. Я чувствовал, что под ногами у меня что-то шевелится. И тут раздался радостный крик;
— Спивак! Иди сюда! Спивак!
Я удивился: какому сумасшедшему украинцу пришло в голову звать к расстрельной яме певца? Выбрал время… И тут до меня дошло — сержант Тихман!
Стараясь не поскользнуться и не упасть, я побежал по телам и вылез из ямы прямо перед ним.
— Я же обещал, что не убью тебя! — сказал Тихман, скалясь во весь рот, и протянул мне одеяло прикрыть наготу.
Снова раздались автоматные очереди, еще двадцать пять человек остались лежать в расстрельной яме. Тихман сказал, что на сегодня расстрелы закончены, завтра же всех оставшихся отправят работать в Ченстохову, а меня отослал обратно в барак.
Возле барака я наткнулся на еврейского полицая по фамилии Ледерман. Увидев меня, он схватил доску и с угрожающим видом двинулся ко мне.
— Так ты умудрился вернуться, паршивый ублюдок. Опять выкрутился! — заорал он. — Если они не прикончили тебя, так это сделаю я! От меня не уйдешь, паршивец! — и, ударив доской по голове, сбил меня с ног.
Когда я пришел в себя, вокруг никого не было. Держась за голову, я пополз в барак.
Глава 15
До Ченстоховы добрались без приключений. Немцы, как обычно, впихнули нас в товарные вагоны. Скученность была ужасной, но дорога недолгой, так что знакомые проблемы с отсутствием еды и туалета были не так важны.
Около Ченстоховы был расположен крупный производственный комплекс из четырех трудовых лагерей. После высадки из поезда нас разделили на группы. Та, в которую я попал, двинулась в лагерь Раков, примерно в трех километрах от станции.
Раков походил на лагерь Скаржиско-Каменна: несколько больших производственных корпусов, посередине возвышалась огненная труба плавильного цеха, окруженного клубами дыма. Вся территория обнесена колючей проволокой, в общем, лагерь как лагерь, непривычны были разве что чистота и порядок. Нас распределили по баракам вблизи плавильни и отпустили до конца дня осмотреться.
Мне хватило короткой прогулки между бараками, чтобы почувствовать, что моя судьба повернулась не в худшую сторону. Заключенные выглядели вполне здоровыми. Упитанные среди них, конечно, не попадались, но они явно не голодали, не походили, как мы, на ходячие скелеты. В обед мои наблюдения подтвердились: к своему удивлению, я получил полную миску супа с настоящим мясом и овощами, да еще большой кусок хлеба. С наслаждением поглощая суп, я заметил неподалеку еврейского «старосту» лагеря Гликмана. Во время короткой прогулки по лагерю я уже перекинулся с ним парой слов и он, в отличии от многих других еврейских функционеров, показался очень славным человеком. Теперь я подошел к нему и неуверенно спросил, нельзя ли получить добавку такого замечательного супа.
— Конечно, дорогой! Ешь на здоровье. Ты и твои друзья, должно быть, изголодались дальше некуда… — с улыбкой ответил Гликман и тут же распорядился, чтобы повара выдали нашей голодной братии еще по порции.
Пожалуй, этот эпизод как нельзя лучше характеризовал для меня атмосферу в лагере Раков. Да, мы были лагерными рабами, подневольно работали на немцев, но здесь, в отличие от других лагерей, давали шанс выжить. Меня поставили на работу в литейном цеху под началом на удивление дружелюбного австрийца. Работа была тяжелой и ответственной, но сытый, я с ней справлялся без проблем. Ставшее привычным пение перед заключенными и охранниками давало заметную прибавку к лагерному пайку и, что не менее важно, позволяло расширить круг знакомств. Мои мускулы окрепли, желтизна ушла. Через несколько месяцев я уже выглядел почти нормально и страстно желал остаться в Ракове до конца войны.
Так прошел год. Новости, которые изредка просачивались в лагерь, укрепляли в нас веру, что поражение Германии неминуемо, но на нашей повседневной жизни это никак не сказывалось. Однако вести из внешнего мира поддерживали дух заключенных, как хорошая музыка
