Беглец из преисподней - Бернард Липман
Вся семья, кроме меня, была аполитичной. Отец считал себя поляком. Он, конечно, осознавал и ощущал свое еврейство, но во всех мыслях и поступках оставался гордым поляком. Шопен был для него всем.
Отец часто брал меня, мальчишку, в поездки за город, где мы с ним проводили время вдвоем. Повоевавший в Первую мировую, он испытывал гордость за свою страну, возил меня по известным историческим местам и полям сражений. Иногда мы останавливались в гостиницах, но чаще ночевали в палатке. Порой мы проводили все выходные на месте какой-нибудь легендарной битвы или шли маршрутами проходивших здесь армий. Отец был крупным статным мужчиной с военной выправкой, и, шагая рядом с ним, я представлял его генералом, который смело ведет своих солдат-героев в самое сердце битвы.
Но мы были евреями, а это в Польше порождало немало проблем.
В давние времена, когда польский король позвал евреев в свою страну помочь построить ее экономику, в Польшу хлынул поток иммигрантов с чужой верой, с чужим укладом жизни. Всегда, когда меньшинство отделено от основной массы населения и сильно от нее отличается, всплывает множество предрассудков. А большинство поляков были убежденными католиками, нетерпимыми к «богоубийцам».
Многие евреи жили в маленьких провинциальных местечках, другие — в бедных кварталах больших городов. И те и другие очень выделялись среди поляков и часто за это расплачивались.
В сравнении с другими еврейскими семьями наша была очень хорошо обеспечена, и, хотя мы жили в квартале, населенном по преимуществу евреями, по образу жизни мы приближались к благополучным полякам. Ни одежда, ни говор не выдавали в нас ничего от «чужаков», поэтому на нашу долю выпало не так уж много мучении из-за антисемитских предрассудков, от которых страдали многие польские евреи.
Я ходил в польскую школу, получал высокие оценки, но большинство моих друзей были евреями, со многими из них мы частенько говорили на политические темы. К двенадцати годам я понимал немецкий язык не хуже польского и уже читал все газеты, что продавались в городе.
Приближение войны чувствовалось во всем, но большинство предпочитало закрывать на это глаза. Я и мои друзья, напротив, стремились быть в курсе событий и летом перед войной жадно читали все сообщения о событиях в Европе. Я знал имена их главных фигурантов — от Гитлера и других нацистских лидеров до немецких генералов на польском направлении, от польских политиков до глав враждебных и дружественных нам стран. Нацисты не делали секретов из своих нравов, идей, захватнических планов. Ненависть к евреям, жажда новых территорий — все это было в газетах. А страшные для нас газетные новости об облавах на евреев и издевательствах над ними буквально бросались в глаза — их нередко печатали жирным шрифтом.
Часами мы с друзьями размышляли, спорили, что будет с нами, что мы можем предпринять. Пытались привлечь внимание родителей к очевидной угрозе, но наши усилия были тщетны. «Не преувеличивайте!» — твердили наши родители, да и поляки были с ними вполне солидарны. На польской земле нередко случались войны, евреев преследовали с незапамятных времен. Что тут нового? В конце концов, все утрясалось, улаживалось и жизнь шла своим чередом. Все в это верили или хотели верить.
У моего отца была еще одна веская причина не тревожиться. Не раз он напоминал мне, что немцы — самая цивилизованная нация в Европе, что они дали нам Гете и Бетховена. А крикливое хулиганье приходит и уходит, иногда мы от него страдаем, но столь цивилизованный народ, как немцы, всегда останется умеренным и сдержанным.
Ну и, разумеется, все твердили: не забывайте, что у нас есть союзники — британцы.
Глава 2
Война пришла в Варшаву 8 сентября. Утренние газеты сообщили о первых немецких атаках. Большинство варшавян вышло на работу, но занятия в школах были отменены. Я остался дома и буквально прилип к радио.
Новости были скудными, передавали в основном призывы сохранять спокойствие и невнятные комментарии политиков. Ясно было одно: идут тяжелые бои, поляки отступают.
Мама была сильно расстроена. Пока мы с сестрой слушали радио, стараясь не упустить ни слова, она молча сидела с шитьем в своем любимом кресле. Время от времени она откладывала работу и нервно вертела в руке наперсток. Я ощущал ее тревогу. В годы Первой мировой отец был на фронте, но никогда не предавался воспоминаниям о службе при маме. Она всегда расстраивалась, когда речь заходила о той войне. А вот Сала не испытывала ни малейшего беспокойства, верила, что все образуется. Как и многие варшавяне в тот страшный день, она считала, что привычная жизнь не изменится.
Около часа дня послышался очень низкий гул. Едва слышный поначалу, несколько минут он нарастал и наконец превратился в настоящий рев. Сначала мы молча смотрели друг на друга, потом встали и по одному вышли на балкон. Мама взяла нас за руки, и мы, опираясь на перила, посмотрели на безоблачное небо.
Над горизонтом на западе мы увидели множество самолетов. Они быстро приближались. Одни летели небольшими треугольными звеньями, другие — выстроившись в линию. По мере их приближения становились отчетливо видны черные кресты на крыльях и подвешенные бомбы.
Потом послышались глухие разрывы, и через несколько секунд под самолетами появились черные облачка — заработали польские зенитки. Мама обняла Салу и меня, прижала к себе. Я почувствовал ее дрожь.
Мой взгляд был прикован к самолетам. Я стоял с родными на балконе своего дома и смотрел чудовищный военный фильм, военное представление, похожее на какую-то страшную игру в небесах.
Самолеты с вытянутыми кабинами пилотов, с уродливыми бомбами под фюзеляжем уже прямо над нами, у нас над головами. Вдруг первый самолет качнул крыльями, резко накренился и вошел в пике. Он летел почти вертикально, все быстрее и быстрее снижаясь, со стоном, переходящим в оглушительный надрывный вой. Мне показалось, что самолет сейчас разобьется, но в последнее мгновенье он сбросил бомбу и взмыл вверх. Теперь я следил за бомбой, падающей куда-то на соседний квартал. Потом она исчезла из поля зрения, и раздался страшный взрыв, потрясший весь наш дом. К небу взлетели обломки, повалил густой дым…
Бомбардировки продолжались весь день. Вскоре к ударам с воздуха присоединился артиллерийский обстрел. Вместе с соседями мы укрылись в подвале и поднимались только за пищей и водой. Бомбардировки длились восемь дней. Все это время мы просидели в убежище, играя в игры и слушая радио. Нам
