Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
И вот через год я на две недели оказался в Москве, где надеялся завершить повествование – и дальше жить новыми замыслами: я для успокоения решил, что если и ждет рукопись этого повествования неудача, продолжить свой эксперимент, цель которого и была понять, есть ли жизнь в литературных занятиях ПОСЛЕ восьмидесяти, если столько не успел ДО.
Конечно, не Москва за то время, что не живал я в ней, отвыкнув жить городом подолгу, сильно изменилась – перемены произошли, скорее всего, во мне из-за точившей меня постоянной внутренней тревоги (оглушавшей не шумом, как Евгения Онегина, а тишиной, в которой мерещилась мне затаившаяся угроза – страх, может быть, нового нездоровья, которому пока не поставлен диагноз).
Впервые я чувствовал себя чужим на московской улице. Типа «в своей стране я словно иностранец»? Нет, конечно, иностранца во мне меньше, чем в Есенине, – он все же с Айседорой Дункан жил, много ездил по миру. А из меня какой же гражданин мира? Я который год – абориген дачного Переделкина, пусть и впадает оно теперь в Москву.
Стал ли «как чужой» мне «язык сограждан», я проверить не мог – разговаривал только с продавцами в магазинах, где ко мне всегда почему-то бывают расположены, как ни редко бываю последнее время в городских магазинах.
Улицу с ее многолюдством я просто отчасти забыл – и с непривычки остраненно смотрел на пешеходов, идущих друг другу навстречу, друг с другом не сталкиваясь; я старался уступить дорогу не видящим меня в упор согражданам (многие на ходу и по мобильной связи, всех связавшей-повязавшей, с кем-то говорили) – и не моя бы вечная рассеянность, превратился бы в зеваку, настолько необычной казалась мне обыкновенная улица.
Я ежедневно по нескольку раз в день обходил весь наш квартал – и в далекие от происходящего на улице мысли впутывались инстинктивные за нею наблюдения.
О лавирующих между пешеходами самокатчиках – они и в прежние мои приезды лавировали среди толпы (и вроде бы вылавировали) – и какой опасностью грозят они рассеянным вроде меня, приятельница из Переделкина предупреждала – рассказывала, как самокат сбил с ног нашего общего знакомого – и он еще нос сломал об уличный фонарь.
Меня более всего интересовали лица самих самокатчиков – точнее, их глаза, ничего, кроме опьянения скоростью, не выражавшие, а ведь шагни чуть в сторону пешеход – и столкновение неизбежно.
От самокатов и самокатчиков я уходил гулять на территорию клиники, именуемой МОНИКИ, хотя на улице меня не раз спрашивали, как пройти в Монику? Когда-то самой популярной на телевидении была передача «Кабачок „Тринадцать стульев“», где у действующих лиц были польские имена-фамилии, сюжеты заимствовались из польских юмористических журналов и знаменитая актриса из Театра сатиры (представление осуществлялось силами артистов этого театра) изображала пани Монику, – вот и ассоциировалось имя эксцентричной этой дамы с названием больницы, вроде бы ничего веселого страждущим не обещающей, – и тем не менее.
И у ограды МОНИКИ двое мальчишек начального школьного возраста раскатывали на действительно самокатах, самими и сделанными, как в моем детстве, на давно мною не виданных шарикоподшипниках. Они, само собой, следовали моде, но отсутствие денег для аренды электроагрегатов делало их от этой же моды независимыми – и эти самокатчики улучшили мне настроение.
По территории клиники я ходил резвым, как мне казалось, шагом – таким шагом я и по улицам ходил, но все меня обгоняли, и только здесь – в отсутствие пешеходной конкуренции – про возраст свой я забывал и готов был гулять по асфальтовым аллеям бесконечно.
Правда, иногда мне начинало казаться, что хожу между корпусов Боткинской – значит, воображение мое вышло из-под контроля и нет бы служить занятиям – драматизировало вместо того обыденную мою жизнь.
Тревожить начинал каждый следующий мой шаг – и предстояло понять наконец причины творившегося со мной.
То, что я долгожитель Переделкина, – по-своему приключение, конечно. Но нет заслуги моей в том, что попал я сюда. Нет заслуги и в том, что живу здесь и сегодня. Здесь моя жизнь начиналась – и здесь же заканчивается. Хотел бы я – для законченности сюжета – и умереть здесь.
Но, во-первых, умереть мне все меньше хочется, тем более не дорассказав про себя. Только чем меньше мне этого хочется, тем отчетливее – вот она, бесконтрольность воображения – я это себе представляю.
Не так уж много времени, однако, провел я на улицах осенней Москвы – больше дома сидел: в первой половине дня сочинял за компьютером, но во второй – не знал уж, куда себя деть.
Никакого общения мне не хотелось – по телефону в основном с женой разговаривал, а когда телефонной связи почему-либо не получалось, научился набирать одно слово «привет» – и присоединять к нему смешную рожицу.
Наметил себе на то время, что буду жить в городе один, серьезное чтение, но не мог сосредоточиться – и, предупрежденный, что облегченное чтение на возрастной мозг вредно влияет, читал только мозг этот несчастный ослабевающее.
Где-то в самом начале этого повествования, вспоминая о возрастных запретах (и сегодня существующих – и даже поднятых с шестнадцати до восемнадцати – 18+ – что совсем уж нелепо), установленных в моей юности для меня и моих сверстников, я по некоторым соображениям (не хотел, скорее всего, изображать своих родителей слишком уж ортодоксами, не сделав поправку на особенности того времени) не рассказал, как не дали мне посмотреть по телевизору фильм «Маскарад» (по пьесе Лермонтова), не рекомендованный педагогами от телевидения детям не до шестнадцати даже, а четырнадцати лет (до четырнадцати мне месяцев двух не хватало).
Поэтому голых плеч красавицы-актрисы Тамары Макаровой в сцене бала не смог увидеть, притом что видел уже эти прекрасные плечи, разрешенные для показа людям любой возрастной группы, на экране фильма «Учитель», тоже поставленного мужем той же артистки – режиссером Сергеем Герасимовым.
Через три с лишним года – за два месяца до семнадцатилетия (фильм «Маскарад» вышел на экраны в год моего рождения) – я вживую увидел народную артистку у нее (у них с Герасимовым) дома, одетую по-домашнему, но строго – никакого воспоминания про обнаженные некогда плечи.
Тамара Федоровна Макарова была профессором кафедры актерского мастерства – у них с мужем была в киноинституте мастерская, где они одновременно учили одних на артистов, других – на режиссеров.
Приняла она меня дома по знакомству со знакомой моих родителей – и целью визита к ней было узнать ее мнение о моих актерских способностях.
Произвел
