Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

билета от электроникой управляемого аппарата.

Успокоившись насчет приобретения билета, я на следующее утро пришел на станцию уже как пассажир. Правда, купленный в подземной кассе билет всех моих проблем с предстоящей поездкой еще не решал – я не знал, каким концом-стороной билет полагалось вставить в прорезь турникета, в чем честно и сознался железнодорожнику из стеклянной будки, – и он любезно мне помог.

Я вышел на указанную мне табло платформу № 2 – и не узнал привычного пейзажа – тупо смотрел на мчащиеся по шоссе машины.

Я верил на слово и Копернику, и Галилею (это же он сказал, что она – Земля – все-таки вертится?), но такая уж скорость вращения меня насторожила: что-то здесь было не так, или у меня совсем ум зашел за разум?

Конечно, столько раз уезжавший в Москву с платформы на противоположной от нас стороне железнодорожных путей, должен был я помнить про шоссе, пролегавшее за платформой, – и сообразить, что машины по нему-то и мчатся сейчас.

Но не успел я ничего сообразить, как не с той стороны, с которой ожидал, выкатился поезд – и не уезжать же мне было в противоположную, как считал я, сторону от Москвы.

Пришлось вновь спуститься в подземелье – и снова обратиться к любезному железнодорожнику за разъяснением: точно ли со второй платформы идут поезда до Белорусского вокзала, – и он подтвердил, что именно со второй…

Я вновь поднялся на вторую платформу – и теперь уж задал двум молодым людям в наушниках прямой вопрос: в какой стороне Москва? Освободившие из почтения уши молодые люди не сразу поняли мой вопрос и адресовали меня сначала к расписанию поездов – и лишь потом, скрыв из вежливости удивление перед старческим слабоумием, намекнули мне, что стою я спиной к Москве – и зря, выходит, пропустил предыдущий поезд.

Слава богу, через действительно непривычно короткий для пригородных поездов интервал подошла следующая электричка – и я, чувствуя правоту Олега Ефремова, видевшего во мне, когда верил он в меня поначалу, будущего комика, вошел в полупустой, вернее, на четверть заполненный вагон.

Все пассажиры, словно сговорившись, уткнулись в гаджеты (я уже знал, что усовершенствованные телефончики называются гаджетами, и у меня самого несколько лет был гаджет, но, долго привыкавший пользоваться мобильной связью, пока и гаджет использовал как телефон, хотя и научился им оперировать).

На станции Переделкино вошли трое – судя по желтым жилетам, рабочие, – они ехали только до следующей станции, ни словом не обмолвившись друг с другом, – каждый смотрел что-то в гаджете.

А за окном вагона – мне вид в окно движущегося поезда казался интереснее того, что мог бы показать мне гаджет, – люди в таких же жилетах сидели, что-то подложив под себя, на земле – и тоже уткнувшись в гаджеты.

Меня развлекла мысль о фильме, состоящем из картинок-кадров, взятых из гаджетов каждого смотрящего, – с перебивками кадрами-репликами (тоже изобразительными), моими дорожными ассоциациями вызванными.

На станции третьей или четвертой в наш вагон вошел человек, чье опьянение я назвал бы мучительным, когда следующая рюмка-глоток не приносит желаемого облегчения, а наводит на мысли, которые и трезвому не по силам бы длить, – длить не по силам, а из головы не выкинешь.

Знакомо мне такое состояние, но я сейчас стараюсь не пить больше пятидесяти грамм, рекомендованных профессором Чазовым пожилым людям ежедневно. Правда, жена моя – тоже доктор, но не медицины – с ежедневностью рекомендуемой дозы не согласна – и я с ее мнением вынужден считаться, тем более Чазов уже умер.

Я не сомневался, что вошедший господин обратится ко мне – все же остальные заняты гаджетами.

Он и спросил меня, доедет ли до какой-то, я не очень расслышал название, остановки – и я, сам ничего не знающий, с легким сердцем посоветовал ему обратиться к пассажирам, знающим больше моего.

Он ушел в другой вагон, но через короткое время вернулся – я не сказал, что в одной руке он держал початую бутылку водки, а в другой кваса, – и сел, конечно, рядом со мной и, конечно, заговорил.

Но сначала, что мне – с моим-то опытом – тоже можно было предположить, он захотел угостить меня.

Я не пил водки много лет, тем более из горла, – и когда сделал, чтобы не обижать человека в подобном состоянии, маленький глоток из его бутылки, дохнуло на меня забытым-незабытым аэропортовским.

Мой новый знакомый ставил перед собой невозможную, но понятную мне задачу: обрисовав свое сиюминутное состояние, вживить в этот знакомый мне рисунок рассказ обо всей своей жизни – то есть сделать примерно то же самое, что пытаюсь сделать и я, заменив опьянение осознанием возраста, – я, между прочим, был старше его на полвека.

Возраст мой ошеломил его – он сначала назвал свой – возраст Христа – и поинтересовался моим.

Когда же услышал число моих лет, то встал с лавки – и, сев обратно, пожал мне руку.

Я уже узнал про него, что всегда он возит во внутреннем кармане гель для бритья, помазок и станок с лезвием: «Для меня главное – культура».

Но связать в его речи одно с другим я никак не мог – и проникся к нему сочувствием.

Мучило ведь нас обоих – и пьяного, и трезвого, молодого и старика – одно и то же – невозможность точно сформулировать то, что непременно хотелось ему, случайному попутчику, а мне в рукописи высказать. Все внутри нас сложилось, но на язык и перо никак не перекладывалось.

Непонятно было ни куда он едет, ни откуда, ни зачем – кого-то он живо напоминал мне этим.

Он не бедствовал, имел то, чего никогда не имел я, – точную профессию, хотя пожаловался мне, что он арматурщик, а не бетонщик, а в той ситуации, в какой сейчас он, мой спутник, оказался, бетонщик был бы предпочтительнее, но ничего – и арматурщик потребуется.

Совпадение ли, что до появления арматурщика я, глядя в окно вагона, думал о строительных профессиях, спохватившись, что знаю лишь одну – каменщика, а задействован ли на современном строительстве домов каменщик, не знал, хотя и про арматурщика слышал, и про бетонщика, но представлять себе символом стройки каменщика было мне как-то привычнее.

Мысль о строительных профессиях отвлекала меня от странной тревоги при виде домов почти впритык к железной дороге – тревоги, возможно, просто сомкнувшейся со всеми другими тревогами, собственными мыслями по разным поводам вызванными.

Я бывал несколько раз в Новопеределкине – и поскольку от станции Переделкино район этот был на