Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

расстоянии, начинался за пересечением Боровского шоссе, воспринимал его отдельным поселением, архитектурой копирующим архитектуру расширяющейся Москвы, однако не Москвой еще, пока еще…

После станции Солнечной (на моей памяти называлась она Суково, и отец моего друга, выпивши, любил петь: «Станция Суково, станция Внуково») следовало Переделкино, затем наш Мичуринец (совсем недавно вроде бы моей станцией была платформа Переделкино) – и, наконец, не менее знаменитое, чем Переделкино, Внуково, где – аэродром.

Из Внукова я не только вылетал в разных направлениях на самолетах, но и приезжал иногда по ночам, водки купить в круглосуточном ресторане. Когда в Нью-Йорке гостил у приятеля, он показал мне свой домашний бар, добавив: «Сегодня во Внуково не поедем».

После бывшего Сукова шли уже в непосредственной от железнодорожной линии близости дома стандартной архитектуры – и среди них башни-небоскребы, их этажей на ходу из электрички не сочтешь (а что, если лифт выйдет из строя, думал я, живущий во всего-то тринадцатиэтажном доме на пятом этаже), – и до меня, дачника, дошло наконец, что от собственно Москвы ничего не отдаляет нас, кроме привычки думать, что живем мы летом (некоторые и круглый год) под Москвой.

По количеству населения Москва превосходит сразу несколько стран, вместе взятых, – известных в мире стран-государств с такой же, как теперь принято называть, инфраструктурой.

И каждый район Москвы смело можно воспринимать отдельной страной – и жить, не выходя из своего района, как жил я когда-то у метро «Аэропорт», тоскуя по жизни, которая, считал я, происходит в центре, где все на виду, как издали казалось.

Все мы – путешественники, поселенные в задачу-приключение.

В пригородной электричке я почему-то думал о людях, живущих не только в одном со мною тысячелетии и в одном нескончаемом городе-стране, но и – начало мне казаться – в одном доме, где из-за наверняка влияющего на психику множества этажей жизнь проживается без знакомств даже с теми, с кем на одном этаже живешь, – я вот и не в таком уж, по нынешним меркам, огромном доме у себя не всех соседей по лестничной клетке знаю.

Но, может быть, в меняющемся мире, где исчезают критерии (и не фокус вчерашнее худшее выдать за лучшее сегодняшнее), прежнее понимание соседства в гаджет как один из символов времени и не впишется.

Мне кажется все чаще, что схожу я с ума – и в свои безотчетные тревоги хочу поместить и тех, кому тревоги мои чужды, – им своих, пусть и менее осознанных, хватает.

Я не «чувствую за них за всех», как чувствовал великий наш дачный сосед, на ранних электричках ездивший, превратив рядовую поездку в знаменитые стихотворные строки.

У меня и нет необходимости побывать «в их шкуре», мне хватает по сей день ощущений от пребывания в своей.

Но почему-то в том осеннем поезде я неотвязно думал о тех, кто живет за тысячами тысяч окон.

Наверное, и мне – при установленных у меня эгоизме-эгоцентризме – не так уж безразличен мир их забот – с моими никак уже не сообщающимися.

И c возможностями той же ипотеки, которой обязаны мы, жители своей земли, размахом жилищного строительства, прежде и невообразимого (хотя, по беглым наблюдениям моим, воображение у прежних людей богаче было, чем у нынешних), справится ли такое множество людей, на нее решившееся?

Почему обо всем этом думал я, большую часть жизни постоянной службы не имевший?

Думал о дисциплинарном, привязывающем человека к месту службы, эффекте, но ведь службой и во всем мире дорожат, – и непонятно было бы людям мое волнение: мне-то никогда уже нигде не служить, хотя позови-пригласи меня кто-нибудь сегодня на посильную мне службу, чувствовал бы себя поувереннее.

Интересно, берут ли ипотеку строители, на которых пока постоянный спрос, – жаль, что не спросил арматурщика, он-то как относится к ипотеке при видимой его неприкаянности?

Ему было ехать дальше – узнал-таки у кого-то, довезет ли его до нужного пункта путешествия эта электричка, – дальше Белорусского, но он вышел на Белорусском вместе со мной – покурить: «У меня никотиновая зависимость. Мне утром не воды сразу выпить хочется, а закурить».

Насчет алкогольной зависимости он ничего не сказал – может быть, этой зависимости у него и нет – нет же ее теперь у меня.

Как-то возвращались на машине из Москвы вечером – и на Гиляровского (улице, кто не москвич, поясняю: параллельной проспекту Мира) пережидали свернувший в переулок трамвай – современный, обтекаемых линий трамвай-снаряд или ракета; изнутри он был празднично освещен, а из надписи на белой дощечке, прикрепленной к толстому стеклу его кормы, я узнал, что идет он до Белорусского вокзала, – и так захотелось мне вместо дачи поехать на этом трамвае на вокзал – опять же не объяснишь зачем.

И вот когда собрался я в Москву на электричке по новому расписанию с нового вокзала Мичуринец, то предвкушал, что от Белорусского не на метро поеду по кольцевой, а трамваем – трамваем не ездил лет десять, на трамвае же новой конструкции никогда.

Трамвай обогнул памятник Горькому, миновал ущелье главной улицы столицы – значение ее в нынешней громаде города как-то растворилось, она еще и два названия теперь носит, что для меня, например, привычный образ ее изменяет – и все же слегка пожалел я, что вряд ли соберусь уже пройти всю это улицу пешком, неважно, с какого конца.

Трамвай шел той Москвой переулков, которую я больше всего люблю и помню, – и я благодарен был трамвайному маршруту, позволившему совместить новое впечатление с тем, что, оказывается, по-прежнему живет в памяти.

На предпоследней, когда встал я уже, как провинциал, заранее, чтобы успеть сойти на своей остановке, трамвай задержался чуть-чуть, поджидая, как показалось мне, из жалости вагоновожатого к старичку моих лет, бежавшему с тросточкой в руке и рюкзачком за плечами к нашему трамваю так, словно последний это в его жизни трамвай.

Трамвай мог вполне и стать для него последним, думал, я, глядя, как по-рыбьи ловил он ртом воздух, буквально упав на первое же попавшееся сиденье.

Вспомнилось стихотворение: «Шел трамвай десятый номер. А в трамвае кто-то помер». Меня-то всегда интриговала строчка: «Не доехал до конца» – конца чего? Маршрута? А доехал бы, остался жить, что ли?

Но трамвай, который вез нас, был под номером семь, а не десять. И во всяком случае, когда вышел я на своей остановке, – впервые, кстати, приехал на проспект Мира трамваем, – мой сверстник-спринтер оставался жив, чего я ему и на дальнейшее желаю – какие наши годы, если кто-то из нас так