Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
Всю последующую жизнь я старался забыть про этот визит – и никогда не вспоминал, как мне казалось, про Тамару Макарову – даже с ее голыми плечами, так и не увиденными мною в «Маскараде».
Она прожила очень долгую жизнь, пережив и достаточно долго жившего мужа, но я вот сейчас и не помню, умерла она в нынешнем уже веке или в конце прошлого.
Купив зачем-то пошловато-пустоватый журнал, где публикуют телевизионную программу, давным-давно потерявшую для меня всякий интерес, стал читать на ночь воспоминания о Тамаре Макаровой ее ученика-кинорежиссера, о котором никогда не слышал, – и впечатлен был одним из ее замечаний, сделанных то ли в моем, то ли в еще более позднем возрасте.
Она сказала: «Мне интересно жить сегодня, ибо я не знаю, чем закончится день».
И я понял, как ясен и прост должен быть сюжет романа одного дня, напрасно, как и всё, что откладывал я на потом, отложенного.
Жизнь наша разделена с другими, как ни обосабливайся: другие могут по-другому, чем ты, относиться к происходящему с нами со всеми, но происходящее все равно объединяет нас, – не окончательно ли разъединяя, что и образует сюжет взаимоотношений?
В роман-день органичнее, чем в растянутое на время всей жизни повествование, вошли бы и страхи, и попытки эти страхи себе объяснить – и тогда боишься меньше или боишься не того, чего прежде боялся, – перемена страхов может стать и переменой участи.
Формулировка – сопротивление хаосу, которому подвержена и самая строго регламентированная жизнь. Я не могу успокоиться, пока не сформулирую своего отношения к чему-либо, но и не убежден, что сам же и не опровергну нравившуюся мне поначалу формулировку.
Сказал, например, на днях другу Марьямову, что отчаяние стало для меня естественным состоянием. А ведь в отчаяние приходят-впадают, но не остаются – инстинктивно ищут выхода.
Мои волнения перед встречей с моим хирургом-спасителем чисто актерские. Это иное, что бывало у меня перед экзаменом-показом в театральном институте, когда страх перед публикой-зрителями (не педагогами даже экзаменаторами) убивал у меня всякое желание появиться. В театр медицины-клиники я иду с волнением ожидания успеха – успеха врачей (сейчас, как все последние годы, хирурга, в чей талант безоговорочно верю), но и своего – я всегда хочу понравиться медикам как пациент – не знаю, на пользу ли это лечению, тем не менее верю, что на пользу.
И какие же волнения, когда жена рядом, – за время моей болезни она прошла путь от медсестры тети Наташи до доктора (медицинского) Натальи Борисовны.
И это не только мое мнение.
Лета два назад, уже прооперированный, лежал я на каталке в предбаннике операционной под надзором студента-практиканта, а Роман Юрьевич куда-то ушел – и я спросил практиканта, почему меня не увозят; студент с ответом затруднился – сам не знал.
И вдруг в предбанник в сопровождении Романа Юрьевича вошел наш благодетель-академик, которого не видел к тому времени лет шесть.
«Потрясающе!» – воскликнул академик, взглянув на меня, накрытого простыней, – и я, поняв, что удивлен он видом моим, попытался сразу слезть с каталки, чтобы усилить впечатление. Но академик не дал мне встать на ноги, продолжая удивляться.
Мне захотелось ответить комплиментом на комплимент – и сказать о заслуге подшефных ему врачей, о том, как хорошо они меня лечат, но академик перебил: «Да нет, нет, все это Наташка!» (жену мою академик с какого-то момента лечения называет Наташкой, а себя в разговорах с нею по телефону запросто Димой; я для него – Саша, а он для меня, конечно, Дмитрий Юрьевич, но мне и нравится, когда я Саша, Александром Павловичем себя пока – первые почти восемьдесят пять лет – не чувствую).
Познакомил нас с ним в 2010 году мой покойный друг, артист Игорь Кваша, друживший с академиком, – и теперь уже нашу жизнь не вообразишь без непременности нашего знакомства.
Меня академик спрашивает: «Новую книгу написал? Плохо, что – нет».
Плохо, что нет, но еще хуже, если напишешь плохо; хотя бывает, когда и хорошую книгу примут плохо, но бывает – и наоборот.
Мне все же удается вставить реплику с похвалой Роману Юрьевичу, но зачем-то добавляю, что завидую академику, у которого под началом такие талантливые сотрудники. И уже дома спохватываюсь: а я-то почему завидую? Я тоже руководитель, тоже – академик? Неловко получилось.
При отъездах жены в семье нашей, из двух человек состоящей, начинается паника – кем ее заменить по медицине? И выясняется, что, кроме моего младшего брата Миши, некем. Миша усвоил уроки Натальи, но жена в последнее время отлучается реже – и у него мало практики, каждый раз после продолжительных перерывов он должен освежить в памяти процесс; правда, на всякий случай перед ним крупно набранная шпаргалка-инструкция.
Миша знает, если теоретически, все на свете, но здоровьем брата не рискует – и в шпаргалку обязательно заглядывает.
Неделю до назначенной очередной процедуры я живу в напряжении.
Казалось бы, к чрезвычайным ситуациям не привыкать – сколько раз и ночью, и без всякого сопровождения ездил я в пятидесятую больницу, но волнение не оставляет меня всю неделю – я же говорю: воображение вышло из-под всякого контроля.
Хотя повода не только для излишнего, но и просто для волнения нет.
Спаситель-хирург сказал, если что, звонить ему в любое время дня и ночи, а самому ехать на скорой помощи в известный мне – тридцатый – корпус Боткинской, куда скорая и привозит, а то и самому туда прибыть – примут.
И вот в своем – действительно больном – воображении я разыгрываю для себя катастрофические спектакли. Мне заранее неловко называть себя по телефону инвалидом первой группы – вызов скорой я обязательно представляю среди ночи, – не уверен, что, увидев внешне мало похожего на инвалида больного, скорая захочет везти меня именно в Боткинскую. Тут же решаю прибыть туда своим, то есть на такси, ходом – не забыть бы (вкладываю заранее в паспорт) мое удостоверение инвалида, иначе не разрешат заехать на территорию больницы. Но уговорю ли таксиста въезжать не в главные ворота, а в те, что с улицы Поликарпова, мне со школы знакомые, – от них ближе к любому из нужных мне больничных корпусов? Такси по телефону я сам никогда не вызывал – думаю,
