Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
«Володя, – спросил он по междугороднему телефону у своего шефа, – мы, говорят, едем в Германию?» Зная Ивана, Довейко сразу насторожился – и, если бы можно было в трубку молча кивнуть, не стал бы отвечать ему даже односложно.
Сажентьев, однако, не жалея советских денег, продолжил свои расспросы: «А в какую Германию мы едем – в нашу или в фашистскую?» Довейко готов уже был повесить трубку, но не успел – непрошеный собеседник дал ему совет: «Ты дави на фашистскую – там лучше…»
Тем не менее гастроли в ФРГ состоялись – и Сажентьев исполнил свой уникальный номер перед «фашистами». Не будем преувеличивать тогдашних строгостей.
Но я и когда служил в АПН, где смыслом жизни для большинства сотрудников была командировка, и по возможности продолжительная (на несколько лет), ни в какую заграницу не рвался, а уж после АПН вообще не до того было.
За границу я никогда и не ездил один – всегда с кем-то, кто знал язык, обычно английский, всегда выручавший – и во Франции, между прочим, тоже, – и уставал от всегдашней от спутника зависимости: сделай я лишний шаг в сторону, потерялся бы насовсем – ни одного из тех нескольких иностранных слов, что и знал, не мог там вспомнить.
С женой, знавшей не один язык, мне, конечно, всего оказывалось приятнее-легче.
В Париже мы с женой побывали дважды – один раз под мою марку редактора спортивного журнала на чемпионате мира по футболу девяносто восьмого года, а другой просто так, для удовольствия – отметили день рождения жены; это уже новый век наступил.
И оба раза жили на пустовавшей сен-жермен-ан-леской квартире хорошего знакомого жены – знаменитого филолога.
Из всей заграницы я более всего полюбил этот город – городок, вернее, где чувствовал себя всего уютнее.
Вообще-то когда-то – до переезда французского королевского двора в знаменитый Версаль – резиденцией королей (читайте Дюма) был наш Сен-Жермен-ан-Ле.
Королевский дворец стоял несколько на отшибе от городка, если можно так сказать про королевский дворец, и меня – не любопытного ко всему, что манит туристов, туда и не тянуло – видел эту историческую архитектуру лишь издали.
Но сам городок казался мне мною насквозь обжитым – бродил по нему, и незнание французского никак не мешало – не сковывало. Я однажды и в кино без жены пошел – кинотеатр с виду напомнил мне московский на Пятницкой. Но внутри пришлось спуститься на четыре этажа – и, посмотрев фильм, открывавший международный фестиваль того года, ни одного же слова не поняв, вышел после сеанса не к привлекшему меня фасаду, а в какой-то двор, откуда сумел-таки выйти на улицу, приведшую к дому, где мы остановились, притом что названий улиц городка прочесть и не пытался.
Жена ездила в Париже ежедневно, не только на встречи, но и в миллионный раз обойти все главные музеи, а я почти всегда оставался дома.
Библиотека филолога напомнила мне родительскую – и я нашел на одной из полок толстый том со страницами чуть ли не тоньше папиросной бумаги, куда вместилось полное собрание сочинений Пушкина. Такой же том, выпущенный к юбилею поэта в сорок девятом году, был и у нас когда-то.
Не попадись мне на шаривший по книжным полкам глаз этот том, никогда бы уже, наверное, не прочел статьи Пушкина «Путешествие из Москвы в Петербург» – его антитезу Радищеву.
Пушкин начал статью советом брать в дорогу обязательно скучную книгу, тогда и дорога – путь на лошадях от Москвы до Петербурга занимал в пушкинские времена шесть суток – не покажется слишком уж долгой.
Из этой статьи лучше понимаешь масштаб Пушкина-мыслителя: где он – и где Радищев, при всем к нему уважении.
Путешественником в физическом смысле меня и Пушкин сделать не смог, но путешествие как литературный жанр показалось мне заманчивым – не обязательно же ездить далеко-далеко.
Не километры вызывают необходимую тебе для проникновения куда-либо ассоциацию – иногда и шага или нескольких шагов может хватить.
Я не ездил в Москву на электричке лет пять. За эти годы на месте деревянных платформ станции Мичуринец возвели – преимущественно из стекла – вокзал, явно не по чину нашему поселению, какие бы хоромы ни возводили безымянные (не то что писатели ранних созывов) современные богачи.
Новый вокзал, как и королевский дворец в любимом Сен-Жермен-ан-Ле, я видел не из такого, конечно, далека, но со стороны, когда шел в наш сельский магазин или на помойку возле железной дороги, ныне перемещенную ближе к отделенному от нее лужайкой сельпо.
К вокзалу я потерял всякий интерес, узнав, что ни газетный киоск в павильоне не предусмотрен, ни ресторан или буфет – все то, за чем ходил я резвым шагом почти до восьмидесяти лет на предыдущую станцию Переделкино.
Но, узнав про менявшую ритмы нашей сельско-дачной жизни диагональ Д4, я все же пошел туда на разведку – и сразу же оказался под впечатлением: на стекле фасада было сообщено, что поезда теперь ходят круглосуточно.
Сразу вообразил себе, как в полночь или после полуночи иду на вокзал – и через полчаса я в ночной Москве. Как-то и забыл, что спать ложиться привык до полуночи, да в Москве меня и днем давно никто не ждет.
Тем не менее в Москву мне – при новом интервале прибытия к платформе нашей поездов (вечное ожидание чего-то разрушило мою психику – и теперь любое невтерпеж) – захотелось отправиться немедленно, поехать ради самой поездки. Мне еще понравилась и коррекция маршрута: чтобы выйти на Киевском, надо было сделать пересадку, а вот до Белорусского едем напрямую.
Конечно, железнодорожная моя биография с Киевского вокзала начиналась, но ведь и Белорусская ветка для меня не чужая – через дорогу от дома, в котором прожил я все школьные годы, была станция Беговая – и на дачу я ехал до станции Баковка.
От Баковки шел я пешком до улицы, где жили мы тогда, – всего три километра, мне и сейчас ничего не составляет их пройти.
Разведка моя не ограничивалась чтением вдохновившего было меня сообщения о круглосуточной работе нового вокзала.
Я спустился по короткому эскалатору вниз – в подземелье, не существовавшее до строительства вокзала: хотел проверить, есть ли теперь обыкновенная касса с живым кассиром, – засомневался, что добьюсь
