Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
Неправдоподобно много лет прошло, как знакомы мы с Ларисой, – мы живем в одном дачном поселке, и так получается, что как ни редко я у нее теперь бываю, но все же чаще, чем друзья Авдеенко, с которыми теснее связана она воспоминаниями о былом, в каком задействован я не был.
Но разговариваем мы, памятью об Авдеенко до конца жизней наших объединенные, достаточно откровенно – и, если назвал я друзей, из особенностей дружбы нашей исходя, скорее уж родственниками, почему бы и Ларису не счесть мне родней, кем бы сама она меня ни считала.
Не знаю, стоит ли подбрасывать Саше-автору некоторые из эпизодов или впрямую, или косвенно связанные с ней – не столько автором, сколько персонажем.
Например, папа Авдеенко расчесывает ей волосы – я привык, что руками он все всегда делает умело, а тут до умелости еще не хватает опыта. Или: день рождения Авдеенко, а на следующий день – похороны мамы Саши, Нателлы-маленькой. Приглашенные – вдова и сын шахматиста Геллера, тоже соседи по дачному поселку, и я, собиравшийся утром ехать с Авдеенко на похороны (но почему-то он за мною не заехал – и я не был на похоронах). Весь вечер один я неестественно оживлен – стараюсь как-то снизить накал владеющей всеми напряженности – и ничего у меня не выходит.
В относительно молодые годы мы привыкли шутить над предстоящими нам когда-нибудь смертями и похоронами, на которые друг друга приглашали. Когда Авдеенко лежал в больнице на Пироговке, я как-то в телефонном с ним разговоре сказал, что навещу его на днях, если только сам не загремлю в клинику (я тогда с пугающей регулярностью попадал на ту же Пироговку, но в другую клинику). Он ответил: «Значит, увидимся в другой жизни».
Непременно – если ко всему еще удастся и книга девочке Саше.
Накануне своего восемьдесят четвертого дня рождения несколько дней пребывал не в духе – сердился на себя, что к намеченному себе сроку повествование не завершается, рукопись сама собою разрастается, меня в свое движение вовлекая.
Рушился мой замысел – осознанно лабораторный, – я же не скрывал от себя, что ставлю над собой эксперимент, решаясь в своем-то возрасте на многостраничное повествование.
Замысел в том и заключался, чтобы уложиться в один (2024) год, от событий в котором вроде бы обособился в затеянном повествовании обо всех мною прожитых временах.
Обособился, но не спрятался – за событиями слежу со всей доступной мне пристальностью – и тем не менее пытался продолжить в своей жизни жить (или в той, что считаю своей).
Пока повествование не завершилось, мне и не по себе бывает, когда встречаюсь или по телефону разговариваю со здравствующими друзьями и знакомыми, которых решился сделать персонажами, их о том не предупредив.
Кстати или некстати вспомнилось восьмидесятичетырехлетие Анисима Полонского, и до девяноста лет дожившего.
Когда в 2005 году отмечал он свои семьдесят пять, я был регулярным пациентом клиники на Пироговке, откуда и приехал на юбилей.
Юбиляр вел застолье, зачитывал под общий смех шуточное послание самому себе – и никто не удивился, когда в конце праздника он пригласил всех собравшихся на свое восьмидесятилетие, а я – со своим диагнозом и привычными вмешательствами в организм мой хирургов – имел право засомневаться (сомневаться, замечу, легче вслух, чем про себя, когда в самое худшее можно и поверить), смогу ли быть среди гостей Анисима через пять лет?
По каким-то причинам восемьдесят лет Анисима отмечалось куда скромнее – и, когда я позвонил ему по телефону на дачу, он сказал, что приехал к нему с женой давний приятель, которому, по совпадению, тоже сегодня восемьдесят, но жена Полонского Ирина сумела настоять на застолье вообще без спиртных напитков – и это гораздо печальнее даты.
Правда, в обычные дни Полонскому удавалось все-таки чего-нибудь крепкого выпить. И в последнем разговоре нашем с Ирой она пожаловалась мне, что Анисим, по ее мнению, «стал слишком уж часто прикладываться». Я сказал: «А чего ты боишься? Что он с круга сопьется в свои восемьдесят, дачу пропьет, квартиры ваши московские? Дай ему немножечко пожить, как ему хочется…»
Дальше у Иры начался Альцгеймер. Анисим жаловался, что она все забывает, перестает понимать, кто есть кто. Мне сначала опасения его казались несколько преувеличенными. Был же случай, когда беседовали мы с ним по телефону, а вошедшая Ира поинтересовалась, с кем он разговаривает. Анисим, предположивший, что и меня она вряд ли помнит, замялся, сказал: «Ну… Саша Нилин… ты вряд ли…» А Ира сказала: «Саша Нилин – чудный парень».
Я был тронут: Ирина всю жизнь меня не любила, считая плохо влияющим на мужа, – он, мол, может быть, и не пил бы, если бы никто не подбивал на то… И вдруг на грани ее беспамятства превратился я в чудного парня.
Но вскоре Ира и мужа перестала узнавать – как-то спросила его, к ним в спальню заглянувшего, кто он, а когда он ответил, любезно сказала: «Здравствуйте, Анисим».
Многолетние запреты Иры на выпивку сохранили Полонскому здоровье – и теперь, когда жили они рядом, но каждый отдельной жизнью, «прикладываться» для человека его лет он стал действительно чересчур, но что самое-то удивительное – без видимого вреда здоровью – и долго не пьянел, хотя как-то и с лестницы на второй этаж сверзился или зачем-то стал чистить свой газовый пистолет – и чуть нос свой курносый, по его рассказу, себе не отстрелил.
Соседи по дачному поселку, в основном старики-ветераны АПН, опасаясь за свое здоровье, выпивали теперь с ним все реже.
Анисим сдружился с батюшкой из церкви, встречал у батюшки дома Новый год и даже пытался флиртовать с попадьей.
Постоянным собутыльником его стал звонарь той же церкви – по призванию композитор, – и они часами говорили о музыке.
Мы с Анисимом раз в месяц обязательно встречались.
Особенно нам нравилось встречаться в кафе у Казанского вокзала – я приезжал туда на метро, а он автобусом из
