Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф
Я слушал их восторженные высказывания и думал о том, насколько я счастливее их. Я видел Уланову не только в Джульетте и Жизели. Помню отчетливо ее в партии Тао-Хоа в балете Глиэра «Красный мак», ее грацию, изящество, утонченность; Марию в «Бахчисарайском фонтане» Асафьева, танцевальная партия была скудная, а язык пластических реплик неотразим.
Все, что танцевала Уланова, было наполнено содержанием и смыслом. Что-то потустороннее было в ее танце, загадочное, не разрешимое до конца, ее искусство являло собой поэзию и романтизм.
Прошло почти сорок лет с тех пор, как Уланова покинула сцену. Сохранившиеся на телевидении пленки слабо передают силу ее танца.
Юрий Григорович любит вспоминать, как в старом Ленинграде после войны был дан спектакль в память Мариуса Петипа и в один вечер танцевали три самые прославленные танцовщицы тех лет: Семенова, Дудинская и Уланова. Уланова потрясла его на всю жизнь. «В ней было нечто неземное», – говорит он и называет ее музой русского балета.
Ее рисовали Сарьян, Борис Шаляпин, Верейский, лепили Манизер, Мухина, Аникушин, Коненков. Бронзовый бюст Улановой работы Аникушина был поставлен в 1984 году в Парке Победы в Ленинграде. При ее жизни был установлен памятник в ее честь в Стокгольме.
О ней писали книги, пишут и сейчас. Прекрасная монография принадлежит перу Б.А. Львова-Анохина. Имя ее всегда произносят с трепетом, она действительно, как никто, умела владеть душами людей.
Уланова была особенным человеком. Она могла проявлять твердость без резкости и своеволие без категоричности. Скромная, элегантная женщина, без восторженности относящаяся к себе и другим, воспитанная в эпоху, когда ценили дар и душевную красоту. В ее пушкинской Марии в «Бахчисарайском фонтане» потрясала внутренняя независимость; потупленный взор ее Джульетты заставлял вспомнить итальянских мадонн; ее образ легкой и хрупкой китаянки Тао-Хоа из «Красного мака» Глиэра был сродни образам старинных восточных гравюр. Это был великий талант. Ее танец был верхом совершенства и был загадочен, как закрытая душа. Классическое умение танцевать отрешенность, по-видимому, было связано с ее природной замкнутостью. Она создала свой собственный стиль, особый и неповторимый.
А танцевала она мало.
Придя в Большой театр в 1944 году, Уланова повторила на его сцене в новых постановках партии, что танцевала прежде в Мариинском театре, или, как он тогда назывался, Государственном академическом театре оперы и балета имени Кирова. Снова Жизель (впервые она танцевала ее в 1932-м), Одетта и Одиллия в «Лебедином озере», Мария в «Бахчисарайском фонтане» – то была ее первая роль в Большом, а премьеру «Бахчисарайского фонтана» она танцевала в Ленинграде еще в 1934 году.
В сущности, новых партий на сцене Большого театра было четыре: Золушка, Параша в «Медном всаднике», Катерина в «Каменном цветке» и Тао-Хоа в «Красном маке», переименованном по воле свыше в «Красный цветок»[32]. Вот и все. После 1949 года премьер не было пять лет, потом «Каменный цветок» – не самый удачный балет Лавровского – и концертные номера.
В последние годы своей жизни она стала более разговорчивой. Любила вспоминать родной Санкт-Петербург, атмосферу в Мариинском театре тех лет, она еще застала танцующими Елизавету Гердт, Елену Люком, девочкой видела Ольгу Спесивцеву.
Вспоминала отца, Сергея Николаевича Уланова, он был режиссером Мариинского балета, мать, Марию Федоровну Романову, классическую танцовщицу и выдающегося педагога. Мария Федоровна была ее учителем. Только последние четыре года в хореографическом училище она занималась у знаменитой Вагановой и не была ее самой любимой ученицей, хотя Ваганова, естественно, ценила талант и особую индивидуальность хрупкой девочки.
Ее таинственное совершенство пришло не сразу. Мешала застенчивость. «Неземное создание», – впоследствии писала об Улановой Агриппина Яковлевна Ваганова, но, прививая ей устойчивость и силу, в годы учебы часто была в споре с ней.
Огромным авторитетом для балерины оставалась мать…
Уланова пришла на сцену в 1928 году, первой ее партией была Флорина в «Спящей красавице». Этот выход ей помнился во всех подробностях и на склоне лет. К концу жизни она оказалась очень одиноким человеком. Жила воспоминаниями о прошлом, о друзьях; с теплом и особой благодарностью говорила об актрисе Александринского театра Елизавете Ивановне Тиме, сыгравшей огромную роль в ее становлении. Никого уже не было в живых.
Галина Сергеевна умерла в 88 лет, и перед последней больницей она была совсем одна в большой, пустой квартире.
Вряд ли сохранился архив, она не любила вмешательства в личную жизнь.
Галина Уланова… Ее больше нет с нами, но это имя всегда будет символом непреходящей красоты и самой высокой поэзии.
Часть 6. Русские на Западе
Бриннер
На похоронах не было никого из его друзей: ни Фрэнка Синатры, ни Элизабет Тейлор, ни Кёрка Дугласа. Только агенты, продюсеры, служащие студий. Даже Майкл Джексон, с которым он особенно подружился в последнее время, не приехал. Прах его развеяли. Спустя три месяца после похорон в одном из театров Бродвея был устроен вечер его памяти. Проникновенно говорил кинорежиссер Сидни Люмет. Народу было мало.
Все его огромное состояние – двадцать миллионов долларов – было завещано последней жене, молоденькой танцовщице. Он с ней познакомился за два с половиной года до смерти в Лондоне – она участвовала в английской постановке мюзикла «Король и я» – и сразу женился. Дети не получили ни копейки. После его смерти вдова начала распродавать его коллекцию картин, фарфора, кинокамер. Друзья удивлялись, почему она занимается распродажей и не делится с детьми. У них не осталось даже сувенира на память.
Он был человек несентиментальный и всегда отрезал себя – сначала от матери и отца, потом от сестры и жен (их было…), от часто меняющихся любовниц, друзей, в конце жизни – от детей. В 1981 году, находясь в Англии, он выделил средства для учреждения специальной стипендии его имени, которую мог бы получать талантливый студент, а своей кузине, ухаживавшей за ним перед смертью – он умер от рака легких, – не оставил
