Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф
Она умела говорить правду в лицо совсем необидным образом, всегда с замечательным юмором. Похвалишь кого-нибудь, она ответит: «Действительно хорошо, чудные руки, линии, жалко, что нет шеи». И всё.
Советскую власть не любила, Сталина считала тираном, но говорить об этом боялась даже тогда, когда говорить уже было можно. Когда при ней кто-то восхищался министрами или лидерами партии, у нее на лице появлялось холодное выражение. Мне запомнился один эпизод, когда у нее в доме брат Ираклия Андроникова, знаменитый физик Элевтер Луарсабович, начал ругать диссидентов (в эти дни шел процесс над Синявским и Даниэлем), она вежливо прервала его и ледяным тоном произнесла фразу о том, что нельзя судить за убеждения. Все замолчали.
Ее отличала удивительная несуетность. Сегодня, когда после ее смерти прошло двадцать шесть лет, часто вспоминаю ее дом, ее лицо, горюю, что не сохранились ее письма, она замечательно владела пером, у нее был литературный талант, только она никогда не выпячивала себя и жила скромно, внешне благополучно, часто думая о том, как ей удалось уцелеть в годы, когда вокруг нее погибали и исчезали люди.
За границей она больше никогда не была, где-то в конце 60-х получила письмо от брата – он жил в США – и стала переписываться с ним. Но океаны времени пролегли между ними за эти годы. Вспоминать она особенно не любила, на мой вопрос – почему, как-то ответила – потому что уже никто не может подтвердить. Она сознательно сохраняла дистанцию между собой и людьми, а может быть, это происходило оттого, что смотрела на все иначе, чем другие.
С ней ушла – для меня – та старая культура поведения, которая уже не воскреснет. Она любила читать, читала по-русски, по-немецки, по-французски и часто говорила о том, что не чувствует наступившей старости, в каждом возрасте есть своя прелесть. Эти слова были характерны для ее мироощущения, мироощущения неповторимой женщины, сохранившей почти до конца – до болезни – поступь и благородство былых дней.
Уланова
После Анны Павловой не было в мире балета имени более благородного и почитаемого на Земле, чем Галина Уланова. Сама мысль, что где-то рядом живет Уланова, вносила успокоение. Нельзя жить без идеалов. Уланова была и идолом, и идеалом.
Она ушла со сцены, не позволив никому увидеть, как слабеют силы и иссякает энергия, что случается с выдающимися танцовщиками, у которых не хватает мужества вовремя уйти. Последний раз Уланова танцевала в Большом театре в декабре 1960 года в «Шопениане».
Потом она перешла в репетиционный класс и стала педагогом. У нее занимались Тимофеева и Сабирова, Максимова и Семеняка, Адырхаева и Михальченко, Семизорова и Грачева. Одни ученицы были преданны и верны, с другими она познала разрывы и охлаждения. Последнее время она работала с талантливым Колей Цискаридзе, репетируя с ним «Нарцисса», поставленного Касьяном Голейзовским.
Ее частная жизнь никогда не была достоянием гласности. Почти никто не знал о ее увлечении Исааком Милейковским, концертмейстером и преподавателем музыки хореографического училища, или о ее раннем браке с дирижером Мариинского театра Евгением Антоновичем Дубовски́м (он был старше ее на 12 лет). Непрочное личное счастье в молодые годы только усиливало ее духовную энергию. Она была и осталась легендой – великой Улановой.
Случаются исключительные натуры, которых природа наделила гениальностью и силой духа, чтобы сохранить себя в неприкосновенности и уйти, оставив после себя прекрасную легенду.
Ей было сорок шесть лет, когда Большой театр впервые после страшных сталинских лет приехал в 1956 году на гастроли на Запад – в Лондон, и ее сразу назвали первой балериной мира, божественной Улановой. Она танцевала Джульетту и Жизель.
Знаменитая английская балерина Марго Фонтейн говорила после «Ромео и Джульетты»: «Это магия. Теперь мы знаем, чего нам не хватает. Я не могу даже пытаться говорить о танцах Улановой, это настолько великолепно, что я не нахожу слов».
Когда после первого акта «Ромео и Джульетты» опустился занавес, в зале несколько мгновений стояла гробовая тишина. Потом зрители все как один встали. Среди них находились Вивьен Ли, Лоуренс Оливье, Тамара Карсавина. Овация в конце спектакля длилась бесконечно, казалось, остановилось время.
После «Жизели» Уланову сопровождала полиция, подойти к машине она не могла, зрители не давали завести мотор, ее привезли в отель на холостом ходу. То был триумф. Английская пресса писала, что никто из всех живущих на планете Земля танцовщиц не может сравниться с ее гениальным даром. Имя Улановой стало символом балета. Танцевать ей оставалось четыре года.
В 1957-м была опубликована книга Мэри Кларк «Шесть великих танцовщиков» – о Марии Тальони, Анне Павловой, Тамаре Карсавиной, Вацлаве Нижинском, Галине Улановой и Марго Фонтейн. Мир признал Уланову и был покорен.
Да, она была великой балериной, но она была и великой женщиной, прожившей долгую жизнь с редким, уже почти не встречающимся достоинством.
Замечательный русский актер Николай Хмелев писал, что в ее танце не было ни одного момента, движения или позы, которые не были бы оправданы.
Завадский и Берсенев (в разные годы оба были ее мужьями; Берсенев – ее особенно большая любовь, на его надгробном памятнике на Новодевичьем кладбище написано: «От Галины Улановой»), Тиме и Рындин, Радлов и Алексей Толстой были ее окружением.
Ее талантом увлекались Тарасова и Степанова, Пастернак и Эйзенштейн, Коненков и Михоэлс, Дмитрий Журавлев и Охлопков, Рихтер и Дорлиак, знаменитая английская балерина Алисия Маркова и «этуаль» парижского балета Иветт Шовире, как и тысячи простых людей, любящих балет. В годы войны Эйзенштейн мечтал о том, чтобы Уланова играла роль царицы Анастасии в его фильме «Иван Грозный».
В мае 1993 года мне довелось быть в зале «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке на спектакле «Лебединое озеро». Танцевала Нина Ананиашвили. Рядом сидели знатоки – критики Анна
