Коротая время - Уильям Эрхарт
Но никто не слушал, и война продолжала громыхать, как отбойный молоток в руках трудолюбивого рабочего, и годы измотали меня, а убегать от правды становилось всё труднее и труднее. И, наконец, в тот тёплый весенний вечер, когда Ричард Никсон взирал на меня со всем своим высокомерием и злобой макиавеллиевского маньяка, страдающего манией величия, в гаванях взрывались мины, а бомбардировщики неслись на север, не ища другой цели, кроме абсолютной кары и человеческих страданий, я понял, что гонка окончена. Больше бежать было некуда. Пойманный в ловушку, как загнанная в угол крыса, я, наконец, понял, что ничто из того, что я делал во Вьетнаме, никогда не повлечёт за собой ничего, кроме стыда, позора и бесчестья; что я никогда не смогу вспоминать Вьетнам с чем-либо, кроме боли, гнева и горечи; что я никогда больше не смогу гордиться тем, что я американец. Ярость, скорбь и трагедия всего этого были ошеломляющими.
Одним быстрым рефлекторным движением я стянул с себя ботинок и швырнул в лицо Ричарду Милхаусу Никсону. Подошвой прямо между его глаз.
Кинескоп взорвался.
Экран со звоном разлетелся на мелкие кусочки, заискрились и затрещали электронные внутренности. Никсон исчез, и комната погрузилась в жуткую тишину, наполненную слегка едким запахом опалённых электрических плат.
А потом я просто сидел там, сгорбившись на своей кровати, и смотрел на этого слепого дымящегося циклопа. Десять минут? Тридцать? Боже, наконец подумал я, где мне теперь взять деньги на новый телевизор?
Затем я истерически расхохотался.
А потом зарыдал.
50
Мы с остальными разведчиками забрались в какую-то глухомань. Стояла ночь, и мы расположились по плотному периметру с мангровым болотом за спиной и открытым песчаным участком впереди, разделённым рядом лесополос, начинающихся примерно в ста метрах от нас. Все спали, кроме нас с Морганом – сегодня была наша очередь дежурить. Луны не видать. Стоит тишина, за исключением обычных для Вьетнама звуков: артиллерийского грохота с территории батальона в нескольких милях отсюда; отдалённой стрельбы из малокалиберного оружия; пронзительного воя истребителей высоко над головой – звуков, которые ты уже почти не замечаешь.
– Эй, Билл, – вдруг шепчет Морган, – там какое-то движение.
– Где? Ничего не вижу.
– На земле, прямо перед теми деревьями на лесополосе, примерно на час, – говорит он, указывая вперёд и немного вправо.
– Ты уверен? Я не могу… да, да! Там что-то есть, не могу точно сказать… кажется, три или четыре. Господи! Ролли, на десять часов!
– Так, блядь, точно! Посмотри на них – должно быть тридцать-сорок! Эй! Пссс! Подъём, – хриплым шёпотом рычит Морган. – Подъём, ёп вашу мать. Эй, парни, нас сейчас накроют!
Теперь они уже ползут по песку на животах, укрываясь за низкорослыми кустами и плавными изгибами рельефа – выемками, которые не заметишь и при свете дня. Очевидно, они знают, где мы находимся, но, похоже, не в курсе, что мы их засекли. Сержант Сигрейв, старший разведчик, спокойно берёт на себя командование. Теперь все проснулись, выдвигаются на огневые позиции, проверяют патроны и гранаты, ждут.
– Не стрелять, – шепчет Сигрейв. – Не стрелять. Дайте им подойти поближе.
Господи, они не подозревают, что мы их засекли. Они не стреляют. Они не встают и не бросаются в атаку. Они просто продолжают медленно продвигаться вперёд, как улитки. Они думают, что нападут на нас, но они идут – нет, крадутся – прямо в засаду. Внутри меня всего трясёт – такое чувство я испытывал перед заплывом, когда был ребёнком, стоя на стартовой тумбе на соревнованиях по плаванию, согнувшийся и готовый к прыжку после выстрела стартового пистолета.
Их было, должно быть, не меньше сорока – маленькие тёмные фигуры, крадущиеся по светлому песку. Нас всего девять человек, но у нас есть преимущество: мы скрыты и осведомлены, а они думают, что готовы, но они не готовы к тому, что мы с ними сделаем.
– Не стрелять, – продолжает шептать Сигрейв снова и снова, мягко, почти нежно, как колыбельная или рука, поглаживающая нервничающую лошадь. – Ждите, пока они не нападут. Не стрелять. Не стрелять.
Один из них вскакивает, кричит и машет винтовкой над головой, и все они с криками вскакивают и открывают огонь, но как раз в этот момент стреляет стартовый пистолет, Сигрейв кричит: «Огонь!» Пловцы прыгают со своих тумб, мы все открываем автоматический огонь, застигая их врасплох, воздух мгновенно наполняется шумом и трассирующими пулями, пороховым дымом, визгом, воплями, и они начинают падать, как мешки; мы почти не ведём ответного огня – это блядский тир, мы крошим их на куски и всё заканчивается через несколько минут.
Мёртвая тишина. Через некоторое время мы выходим на песок и начинаем проверять тела – мы радировали об этом и теперь над нами разрываются осветительные снаряды 81-миллиметровой миномётной батареи в батальоне, освещая всю площадь, и – бог ты мой! Боже мой! Это всё дети! Чёртовы дети – маленькие девочки и мальчики – девяти-десяти лет от роду. Обычные дети! И все они вооружены однозарядными винтовками двадцать второго калибра. И они все мертвы. Все до единого. И я рыдаю. А Дэйв Картер стоит в дверном проходе тёмной комнаты: «Эй, Билл! Эй, Билл! Проснись. Тебе приснился кошмар. Всё хорошо».
Только тут не было ничего хорошего. Неделями мне снился один и тот же сон. Сначала это случалось раз в две недели или около того, но, пока шла весна, сон повторялся всё чаще. Сейчас он снился каждые пару ночей, иногда по две-три ночи подряд. Я был на взводе. Мне всегда снились кошмары – с тех пор, как я покинул Вьетнам, – но никогда ничего подобного. Это в голове не укладывалось. Это были дети. Всегда дети. Весенний семестр третьего курса подходил к концу, и стремительно приближались итоговые экзамены, но я не мог работать, не мог спать, едва мог держаться на ногах. Днём я стал принимать «спиды», чтобы не заснуть, затем курил тонну марихуаны, пытаясь вырубить себя ночью. Этот круг становился всё более порочным.
51
– Мне пришлось разорвать контракт, – сказал я. – Я бы ни за что не смог заниматься этой работой. Ночные кошмары сводили меня с ума, чел, а до начала работы было ещё целых три недели.
Ещё в конце марта я подал заявление на работу вожатым в лагерь в
