По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

образовалась сплошная сетка между теплоходом и берегом. Кажется, что по этому воздушному мосту можно уверенно пройти. А в толпе лица уже близких знакомых: переводчиков Мори-сан, Тасило-сан и Набухи-ко, четы Ефимовых, Симоно-сан и Марики Кабаяси, посла Олега Александровича Трояновского и его жены Татьяны Александровны, а вот и милая, славная Киоко — все смешались. Их приход — это знак подлинной дружбы, ведь они пришли не для какой-то демонстрации, а из искренней симпатии. Да здравствует взаимная симпатия между людьми! Так, между прочим, было везде — в Париже, Нью-Йорке, Белграде, Софии, Лондоне, Вене, Будапеште — везде! И всегда мы воспринимали это как знак дружбы народа с народом.

Плывем домой! «Когда постранствуешь» — нет сладостнее слов.

Мы еще возбуждены, еще клокочет в груди волнение расставания, мы еще никак не можем спокойно приземлиться на каком-нибудь определенном месте, а уж в каюте тем более не сидится. Мы бродим по теплоходу и знакомимся с командой и с пассажирами. Среди них много иностранцев. Но постепенно жизнь входит в свою колею, и мы уже начинаем осознавать, что плывем по морю, славящемуся своими тайфунами. Но!.. И на этот раз все обошлось благополучно, так благополучно, что, ступив на твердую землю, я с сожалением подумал: а может, и надо было его испытать, все-таки интересно. Было бы что рассказать знакомым и даже покрасоваться героизмом. Никак не дает мне судьба этого сделать! Жалко ей для меня организовать хоть маленький тайфунчик.

На следующее утро, когда мы приближались уже к Находке, вдруг в радиорупоре раздался приветливый голос: «Уважаемые дамы и господа! Товарищи! Сегодня — 2 октября 1968 года, среда. Это последний день вашего путешествия в девятьсот миль по Великому и Тихому океану и Японскому морю. До мыса Поворотный, за которым откроется бухта Находка, осталось всего семьдесят шесть миль. За сутки мы прошли пролив Цукару и пересекли Японское море с востока на запад.

Экипаж теплохода «Байкал» желает вам здоровья, счастья, всяческих успехов и дальнейшего интересного путешествия по советской земле. Если вам придется опять путешествовать по морям, мы будем рады встретить вас на борту нашего теплохода. До свидания! Всего хорошего! Капитан Михаил Кох».

Это означало — приехали. А дальше — поезд бодро отстукал расстояние до Хабаровска, где на аэродроме нас ожидал ТУ, так раскинув свои крылья, словно хотел заключить нас в свои объятия. Чего не почудится на родной земле!

НЕСКОЛЬКО СЛОВ НАПОСЛЕДОК

И так, путешествие по разным странам закончено. Я сознаю, что мне не удалось охватить жизнь этих стран всесторонне — для этого там надо жить долго. Но я не посол и даже не пресс-атташе, я артист и совершал лишь кратковременные гастрольные или туристические «набеги». И, конечно, глаз мой выхватывал то, что было интереснее всего артисту. Наверно, летчик, или химик, или строитель увидел бы на моем месте совсем другое. И пусть каждый напишет о своем.

Несмотря на то, что большинство моих поездок — гастроли, меня прежде всего интересовала жизнь вообще, а не только жизнь искусства — это по ходу дела. И к людям искусства я приглядывался именно как к людям.

Я писал не исследование, а только эмоциональное восприятие чужой и во многом чуждой мне жизни. Мне хотелось понять ее ткань, самое интимное в обычаях и нравах, ухватить сходства и различия людей разных стран и национальностей. Мне было интересно и то и другое — в сходстве я чувствовал родственность каждого каждому на земле, в различиях изумлялся гибкости и разнообразию человеческой натуры. Это поражало не только меня, а и всех моих товарищей.

Актер и режиссер МХАТ В. Н. Богомолов рассказывал мне, как на встрече в Японии с работниками детских театров в ходе беседы ему была показана шутка Чехова «Медведь».

Все было нормально до той сцены, когда герой шутки Смирнов возмущенно и грубо требует вдовушку «к барьеру». Сцена эта, с нашей точки зрения, была сыграна совершенно неестественно. Но японский Смирнов не мог себе позволить требовать чего-либо от дамы, а тем более кричать на нее. Он вежливо кланялся и приглашал ее к барьеру, приглашал и кланялся, и разговаривал необычайно деликатно и тонко.

После этого Богомолов показал сцену, как она должна быть сыграна, но японцам это показалось чуждым и даже непонятным. Показ поразил их, так же как Богомолова — их исполнение.

Коллекция моих наблюдений и впечатлений не похожа на коллекцию филателиста или нумизмата — она приносит мне практическую пользу, я употребляю ее в дело, она у меня всегда в рабочем состоянии, и я хозяйничаю в ней, как хочу.

Конечно, люди, с которыми я встречался, не знали, что я смотрю на них корыстными глазами, а я искал и находил в них неповторимое. В самых обычных людях: и в рабочем сцены, влюбленном в театр и артистов, и в «демократическом» капиталисте, и в человеке в лыжной шапочке, исходящем бессильным ядом,— я видел, как конкретно на людях сказываются социальные и иные противоречия. И я благодарю судьбу, что она поставила на моем пути всех этих людей. И вообще, не знаю, что бы я делал без этих моих богатств.

И еще одно очень важное открытие сделал я для себя в этих поездках на собственном опыте и опыте моих товарищей. Тот же Богомолов рассказывал мне, как после встречи японцы преподнесли ему не обычный сувенир, а толстую книгу, в которой стояли подписи всех членов профсоюза детских и юношеских театров, подписи стояли под фразой, в которой говорилось о том, что они борются за мир вместе с нами.

— Этот неожиданный дар до глубины души взволновал меня,— рассказывал Владимир Николаевич.— В ответ я сказал, что нет на земном шаре другой такой страны, которая так бы страстно желала мира и прилагала столько усилий, чтобы этот желанный мир воцарился на земле, как Советский Союз, и я счастлив, что в Японии у нас столько соратников в этой борьбе.

В ответ на эти слова все четыреста человек поднялись со своих циновок и зааплодировали в восемьсот рук, я аплодировал вместе с ними, и в этот миг — об этом, может быть, и неловко говорить от своего имени,— я почувствовал, что в этот миг, перед этими людьми я и есть — Советский Союз.

— Да,— сказал я тогда моему собеседнику,— мне понятно ваше чувство, оно возникало и