На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. - Андрей Владимирович Николаев

Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 148

снег, но солнце, высвободившееся из плена низкой облачности, припекает, будто собираясь наверстать упущенное. Шумные грачи уже давно гнездятся по березам.

20 апреля. Закинув автомат за спину, в сопровождении Шарапова я лазаю по кустам и оврагам переднего края. Нужно наметить места наблюдательных пунктов, прикинуть сектора обзора и степень видимости территории противника, вступить в контакт с разведчиками серьезных артиллерийских частей. При случае у них можно и приборами попользоваться и кое-чему поучиться. Пехота тут прочно вкопана в отвесные склоны многочисленных оврагов и балок. Блиндажи стрелковых рот и штаба батальона, землянки служб тыла, кухни, санчасти и хозуправления вместительные, просторные и крепкие.

Вернувшись, я нашел огневые позиции батареи отрытыми до полного профиля. Следовало торопиться, пока не засекла «рама». Стенки окопов предстоит укреплять бревнами и перекрывать брустверами. А пока, установив стволы по основному направлению, окопы с нарытой землею закидали сухой травою по перекинутым жердям. Может быть, пронесет.

21 апреля. Жилые землянки личного состава батареи решено строить непосредственно в роще. Место удобное и относительно безопасное.

«Писать письма некогда, работаем даже ночью», – сообщаю я домой в почтовой открытке. Мы строим свой собственный «офицерский блиндаж». Сославшись на какое-то постановление о «поднятии авторитета командного состава», Поляков распорядился: солдаты и офицеры должны жить раздельно. Для обоих взводов роют одну вместительную землянку. Для офицеров – отдельный блиндаж на пять человек. Поляков предполагает жить отдельно от всех лишь в сообществе личного ординарца. Это нас вполне устраивает. Тесного контакта с ротным у нас так и не получилось. Более того, мы с Вардарьяном, по отношению к Полякову, оказались в состоянии полной психологической несовместимости.

Землянку свою мы строили сами, своими собственными силами, под руководством отличного плотника – старика Савина, определенного нам в качестве ординарца.

Рядовые Савин и Мартьянов из нового пополнения нашей роты. Вардарьян обменял их в пехоте на Арчакова. Им обоим за пятьдесят, оба они нестроевые, поставленные в строй из-за нехватки личного состава, оба участники войны четырнадцатого года.

Мартьянов – высокий, худой старик с маленькой головкой на тонкой шее и огромными заскорузлыми кистями рук, на черных задубелых пальцах которых резко выделяются уродливые желтые ногти. Мартьянов неразговорчив, исполнителен по службе, трудолюбив и на редкость нравственно чистоплотен. Особенным уважением Мартьянов пользовался у Зюбина, и тот звал его не иначе, как «батя» или «папаша». Мартьянов постоянно чему-то радуется и улыбается своими мигающими и слезящимися глазами. Его тощая фигура, прямая как жердь, в короткой драной шинели и немецкой каске (наши были ему велики), заметно выделялась среди прочих солдат и, естественно, казалась смешной. Но Мартьянов пользовался таким уважением, что ни у кого и в мыслях не возникало насмехаться над тихим и добрым стариком Мартьянычем. В «германскую» он служил фейерверкером в гвардейской батарее и теперь мог работать любым номером расчета.

Добродушный Савин роста невысокого. На жилистой шее – большая круглая голова с выразительными серыми глазами. Хилые и кривые ноги высоко, как носили в старой русской армии, закручены обмотками. Ремень затянут туго, до отказа, складки гимнастерки разобраны аккуратно и по форме. В царской армии Савин служил денщиком. И я более никогда не видел солдат, с таким достоинством исполнявших обязанности ординарца, как наш старик Савин. Он топил печку, заправлял койки, ходил за обедом, чистил оружие, снаряжение, обувь и платье, убирал землянку, исполнял обязанности посыльного и связного. И все это Савин делал спокойно, степенно и обстоятельно. Иногда он забывался и называл нас «господин поручик». Или спрашивал: «Куды постановить?» Это значит – его интересует определенное место какой-либо из наших вещей. И Мартьянов, и Савин носили старорежимные усы и единственные из солдат были рады погонам.

Итак, под руководством Савина мы строим наш офицерский блиндаж. Место здесь сухое и песчаное, среди могучих и высоких сосен. Однако лес заготавливаем в дальнем бору и бревна подносим вручную. Общая планировка блиндажа напоминает четырехместное купе, с двумя этажами индивидуальных нар по бокам. В середине прохода у стены – столик. А над столиком оконце с настоящим стеклом в раме – редкость тут необычайная. На противоположной от окна стороне, у стены – топчан Савина; против входной двери – печурка, изготовленная стараниями Шарапова из какого-то трофейного железного ящика. После смердынских «нор», вечно грязных и сырых, наше «купе» воспринималось нами вполне комфортабельной и благоустроенной квартирой.

25 апреля. В подразделениях батальона получают летнее обмундирование. Привезли хлопчатобумажные гимнастерки, брюки, пилотки и погоны. Наконец-то можно сбросить с себя ненавистную прелую, серо-грязную милицейскую робу. Только пускать ее на тряпки еще рано. Она пригодится в качестве производственной одежды.

Погода солнечная, от снега нет и следа, земля на пригорках выветрилась и просыхает. Работаем по-летнему, в одних гимнастерках. Шкурим, тешем бревна, ладим облицовку блиндажей.

Вечерами солдаты развлекаются тем, что дежурный разведчик с наблюдательной вышки на дереве комментирует футбольные матчи, которые немцы проводят регулярно по вечерам на открытой поляне, доступной нашему наблюдению. И немцы словно забыли про свой «орднунг» – молчат их минометы, а на поляне севернее Васино предполагается настоящее спортивное состязание. Вардарьян, сидя на бревнах, от души смеется.

– Что здесь происходит? – услышали мы вдруг такой знакомый, отвратительно вкрадчивый голос нашего бывшего замполита.

Откуда он взялся и как попал в расположение батареи?! А он уже заговорил о том, что кое-кто «утратил бдительность», что в нас «притупилось политическое сознание» и что все мы «идем на поводу у несознательных элементов».

– В политотделе дивизии, – политрук многозначительно посмотрел на нас, – известно, что солдаты вашей роты пьют воду заодно с фашистами.

– А какую же воду пить-то? – не подумав, спросил Степанов.

– Вы понимаете, товарищ лейтенант, что говорите? – Политрук впился своим въедливым взглядом. – Да за такие слова…

– Э! Слушай, – перебил его Вардарьян. – Тебе лично разобраться во всем нужно. Панимаишь! Такая ситуация. Ночью сегодня приходи, вместе и провернем боевую операцию. Так, да!

Бывший замполит насторожился. Оглядел нас с недоумением.

– Такое дело, сам знаишь, без непосредственного политического руководства как можно сделать?! Ты приходи, да!

Мы молчали. А он – он растерялся. Перед нами стоял жалкий, трусливый тип, который вдруг понял, что его раскусили, не боятся и презирают. А сам он не знает, как быть и что делать. Как вывернуться и при этом нанести хотя бы какой-то удар. Пролепетав что-то о своей занятости, о том, что он непременно возглавит эту операцию, замполит пожелал нам всем «боевых успехов» и быстренько ретировался.

– Э! Давай, панимаишь! – Вардарьян весело засмеялся и, обратившись к солдату на сосне, крикнул: – Э! Там! Какой счет у наших фрицев?!

26 апреля.

Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 148