Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
Устинья поставила свечи, принесла что полагается к чаю, постояла – но, чувствуя молчание «троицы», удалилась. Татьяна была при ней неразговорчива, а как та ушла, Таню будто медом помазали: то вдруг одну рас-сказочку расскажет, то другую, да еще и с непростыми заключениями:
– Про что я нынешним днем думала и что придумала?
Она взяла лист бумаги, карандаш и, как учил ее Коля Аргунов, нарисовала огромную репу, а за ней целый сонм помощников: репа-то выросла такая великая, что ни одному из троицы ее не вытащить. Бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку… А последний кто? Да всего лишь мышка!..
– А еще мне подумалось: это – как вся фа-ми-лия – династия Шереметевы: Василий Борисович, отсидевший двадцать лет в крымском плену, Борис Петрович, воевавший рядом с Петром I, и, конечно, отец и сын Петр и Николя.
– Да, Танюша, ты права, но я – крестьянка, мой отец кузнец, и мы оказались в этой семье, – ответила Паша.
– А кто ты? Может быть, дочка или внучка, Пашенька. За тобой – я, как верная собачка, а еще… вот как съездим мы с тобой к Димитрию Ростовскому на богомолье, все будет ладно – и вытащим репку! Помню, баба Орина говаривала: «На злое лихо всегда найдется доброе тихо».
Граф молчал, потом улыбнулся, задумался. А подруги запели на два голоса:
Не шей ты мне, матушка, красный сарафан,
Не входи, родимая, попусту в изъян.
Рано мою косыньку на две расплетать,
Прикажи мне русую в ленту убирать!
Пускай непокрытая шелковой фатой,
Очи молодецкие веселят собой.
То ли житье девичье, чтоб его менять,
Торопиться замужем, охать, да вздыхать!
Золотая волюшка мне милей всего!
Не хочу я с волюшкой в свете ничего!
Дитя мое, дитятко, дочка милая!
Головка победная, неразумная!
Не век тебе пташечкой звонко распевать,
Легкокрылой бабочкой по цветам порхать.
Заблекнут на щеченьках маковы цветы,
Прискучат забавушки, стоскуешься ты!
А мы и при старости себя веселим,
Младость вспоминаючи, на детей глядим!
И я молодешенька была такова,
И мне те же в девушках пелися слова.
Пение было не печальное и не веселое, но такое красивое, что граф не мог оторвать от них своего проникновенного взгляда.
– Да, в коротких русских сказках немало ума и даже мудрости, – согласился граф, но пока согласия на дальнее путешествие не дал.
– А напрасно, миленький, ты сердишься, напрасно, – проговорила Пашенька, запахивая капот вокруг обозначившегося живота. – Не кто-нибудь, а великий фельдмаршал, первый граф, учился в Киевской академии вместе с Даниилом. Фамилия его была Туптало, и слава о нем как о митрополите Димитрии по всей Ростовской земле распространилась…
– Да, и для меня эта земля нечужая, можно сказать, породила она меня… Ах, Коленька, ангел мой, если бы ты отпустил нас с Таней туда на богомолье – как это было бы славно для младенца! Только ты упрямишься, не хочешь нас с Танюшей осчастливить…
Разговор такой случался уже не раз и не два. Супруга графа огорчалась, однако не теряла надежды. Чем более они жили вместе, тем все более покорялся ей Николай Петрович.
Рождение наследника и смерть матери
Паша с Таней все не теряли надежды съездить к Дмитрию Ростовскому на богомолье, и однажды граф согласился отпустить свою Соловушку. Да и погода была отменно хороша – уже в Санкт-Петербурге мягкая, светлая зима, в Москве, а уж в Ростове и Суздале тем более должно быть недурно.
И вот уже сборы, и вот уже самые теплые вещи – одеяла, шубы, медвежья полость – подготовлены. Санный путь блестит, снега много, солнце светит, и – прямой путь в Ростов Великий, на родину Прасковьи! Там можно припасть к иконам Димитрия Ростовского.
Какие чудные часы и минуты провели в Ростове Великом Пашенька и Татьяна! Они не спускали глаз с владыки, говорившего с радостью и умиротворением. А когда начался колокольный звон – хор тонких и веселых звуков мелких колоколов и женских голосов, к которому постепенно присоединяются большие, мощные колокола, – показалось, что звуки подняли душу на самое небо в преддверии великого события.
Обратная дорога до самого Петербурга, как будто благословлял их Бог, была солнечная, безветренная. У ворот Фонтанного дома подруги обнялись, обуреваемые безмерной радостью. Но тут же что-то кольнуло в боку Пашеньки.
– Ой! – воскликнула она и поторопилась к подъезду.
Схватки продолжались двое суток, все ждали рождения младенца.
Граф был в панике – что делать? Это был февраль. 3 февраля 1803 года родился наследник, Дмитрий Шереметев, а 23-го…
Николаю Петровичу сидеть бы рядом с роженицей, гладить ее пальчики, утешать ее, успокаивать в чахоточных муках, однако бумажные дела отнимали у него все силы и время.
И все-таки супруга в его присутствии родила крупного, здорового мальчика. «Боже мой!» – кричал он, обегая ее кровать. Ему не позволили целовать младенца и роженицу, но граф, еще несколько раз обежав постель возлюбленной, опустился на колени и целовал ее ноги.
– Танюша, неизвестно, что со мной будет далее, – прошептала Паша. – Дай слово, что ты никогда не оставишь моего мальчика.
Слезы брызнули у Тани из глаз:
– Да как же, конечно, милая…
Почти шекспировская трагедия
I акт
За несколько дней до родов граф был в большом беспокойстве и тревогах. Беспокойство вызвано было здоровьем Прасковьи, болевшей чахоткой. Если оборвется ниточка ее жизни в ближайшие дни, то во всех тридцати усадьбах будут службы о здравии младенца и почти одновременно служить заупокойные мессы в память графини Прасковьи Шереметевой. Это первое.
Ни Сенат, ни Синод не утвердят брак, да и Александр I тоже. Как распутать этот клубок, с чего начать? Срочно найти бумагу, удостоверяющую хотя бы отчасти ее дворянское происхождение, иначе его Пашенька не получит титул графини – это второе.
Третье – позвать сюда художника Николая Аргунова, потребовать от него портрет совсем в ином, графском, стиле. Он, безусловно, влюблен в Прасковью Жемчугову – это видно в каждом мазке его кисти (об этом говорил мне художник Илларион Голицын, с которым мы учились вместе в дмитровской школе), поэтому поможет
