Вера Ермолаева - Антонина Заинчковская
После 1923 года группа Малевича распалась. Дело в том, что до этого времени создались такие группы, как сезаннисты, кубисты, футуристы, супрематисты. В роли супрематистов выступали Суетин и Чашник. Организовывалась выставка, и было много споров, кто займет последнюю комнату, «кто левее?». Работы были выставлены, но без фамилий[562]. Это послужило началом распада. Суетин и Чашник ушли на фарфоровый завод, многие ушли в архитектуру, театр. Я ушел в кино.
Частный архив, Санкт-Петербург. Машинопись, копия. Опубл.: В круге. С. 132–133
96. Из выступления П.Е. Корнилова[563]
18 мая 1972 г.
Мне не приходилось с Верой Михайловной встречаться в творческой среде, о чем я очень сожалею. Но мне об одном факте хочется рассказать. Вера Михайловна очень интересовалась литографиями. В бытность существования кабинета графики Академии художеств, она заглянула туда и создала Петровские, Московские и Нарвские ворота. Работала она своеобразно, с романтическим подходом. К сожалению, этих литографий нет. <…>
Второе, это умение создать образ. Просто поразительно… Я рекомендую посмотреть ее иллюстрацию «Собачки» 1928 года. Это совершенно удивительный лист. <…> Так передать в микроскопическом размере переживание собаки мог художник только большого реалистического таланта. Обратите внимание на эту книгу. Там есть маленькие собачки, но с характерными черточками. Я ставлю ей в заслугу анимализм. В мире искусства так этот образ никому не удавалось решить. <…>
Надо сказать, что являюсь зрителем этой выставки и очень благодарен организаторам за нее. <…> Что бросается в глаза? Мне кажется, что всё связано с чувством монументальности, а это дается не каждому художнику-монументалисту. Нужно уметь выразить чувство восприятия к монументализму. Мы чувствуем и большой интерес Веры Михайловны к декоративности. Декораторские способности с монументальностью дают подчинение этим критериям.
С конца до начала в произведениях Веры Михайловны видишь ее личность, характер, свойственные ей черты. Это поразительно…
Частный архив, Санкт-Петербург. Машинопись, копия
97. Из выступления Г.Д. Епифанова[564]
18 мая 1972 г.
Мы были единодушны в том, что эта выставка должна открыться, но по каким-то причинам не открылась[565]. <…> Судьба Веры Михайловны – это горестная судьба. Я имел счастье встретиться с Верой Михайловной два раза в жизни, но она на меня оказала яркое впечатление. <…> Мне довелось быть заведующим художественной части фабрики «Ленжет»[566]. Когда я туда пришел, мне сразу было заявлено о том, что нужно покончить с тем безобразием, которое творится на фабрике, и мне показали сюрпризную коробочку Веры Михайловны. <…> Каким-то скользким путем я этот вопрос обошел и задумал познакомиться с Верой Михайловной. <…> Придя к ней, я сказал, что ни в чем не повинен, но на это она ответила, что всё это земная пыль. Я очень сожалел, что не могу снова привлечь ее к этому благородному делу. Тогда я посоветовался с ней о том, с кем лучше связаться, чтобы поднять на должную высоту оформительскую работу фабрики «Ленжет». Она мне посоветовала привлечь к работе Юдина, Глебову[567], Порет [568]По совету Веры Михайловны я сразу привлек их к работе.
Но на этой работе мне пришлось погореть. После первой блестящей работы Рождественского «Эллада» (духи и одеколон) администрация отнеслась отрицательно. Мне пришлось в связи с этим поднять на ноги весь город. Дело увенчалось успехом, и еще много-много лет витражи нашего города заполнялись «Элладой». Вера Михайловна была права.
Частный архив, Санкт-Петербург. Машинопись, копия
98. Из письма Т.Б. Казанской[569]
18 мая 1972 г.
Вера Михайловна Ермолаева сыграла огромную роль в судьбе моей старшей сестры Марии Борисовны Казанской [570].
Мария Казанская и Вера Ермолаева. 1932–1933
Мария была в равной мере увлечена живописью и своим замечательным учителем Верой Михайловной. Я узнала Веру Мих[айловну] через Марусю и как бы отраженно, поэтому мои воспоминания о В[ере] М[ихайловне] неотделимы от сестры.
Окончив десять классов школы, Маруся не пошла в Академию. Вопроса о выборе профессии не стояло. Сестра с трех лет страстно и неудержимо рисовала.
Наш дядя Ник[олай] Эрнестов[ич] Радлов[571], а также Вл[адимир] Вас[ильевич] Лебедев, Петр Иван[ович] Соколов и другие знакомые художники знали ее работы. Кажется, Маруся попала в руки Веры Мих[айловны] по совету Лебедева. Во всяком случае, ее судьба этим была решена, и она была счастлива этим выбором.
Годы ученичества (1932–1934) проходили так, как протекало ученичество мастеров эпохи Возрождения в Италии. Маруся с утра уходила к своему мастеру и писала, и рисовала там.
Личность Веры Мих[айловны] и по масштабам была возрожденческой. Всем, и в том числе и выбором книг, руководила она. Мне припоминаются «Дневник Марии Башкирцевой», «Орлеанская девственница» Вольтера, которую мне тогда не дали читать, «Пьер Кюри в описании Марии Кюри» (его подвижничество произвело на нас неизгладимое впечатление), «Исповедь Руссо», «Дон Кихот», «Письма Делакруа», «Мастера искусства об искусстве», вышедший тогда «П. Сезанн» Воллара, остальное не помню.
Чему учила В[ера] М[ихайловна]? Бабушка (двоюродная сестра Врубеля), с тревогой следившая за Марусиным учением, спросила: «Почему ты не рисуешь того, что видишь? Где предметы, которые стоят перед тобой?» Помню ответ Маруси: «Я рисую отношения между предметами. Я рисую пространство. Мне важно, что ближе, что дальше».
Это были часто рисунки углем, позволяющие усвоить живописное понимание мира. Это было масло или темпера: слоновая кость, умбра, охра, белила. Иногда это было изучение старых мастеров, если можно так выразиться, «глазами кубиста». Этим методом В[ера] М[ихайловна] объясняла Марусе мысли художников, их понимание объема в пространстве, их линейные композиции и учила воспринимать пластику независимо от сюжета картин. Для того, чтобы судить о своей работе, Маруся поворачивала ее вверх ногами, исчезали знакомые очертания предметов, позволяя судить о сочетании форм и красок на холсте.
Весь круг знакомых В[еры] М[ихайловны] не был мне вовсе знаком. Там всё оберегалось замкнуто и ревниво. Лишь 15 лет спустя я познакомилась с Вл[адимиром] Вас[ильевичем] Стерлиговым, встречала Саню Якобсон, Алекс[андра] Батурина и других, о ком знала тогда понаслышке.
Родителей, может быть, пугало полновластное влияние В[еры] М[ихайловны] на Марусю. Но спорить тут было нечего. В[ера] М[ихайловна] не допустила бы возражений. Мое отношение к В[ере] М[ихайловне] было благоговейным. Я
