Вера Ермолаева - Антонина Заинчковская

Шестой контраст. Собрано дело рук Веры Михайловны, собрано ее искусство, несмотря ни на что, и вот оно, настоящее искусство перед нами, а по ту сторону площадки – другая выставка… Последний седьмой контраст. О традиции. Традиция есть осознание непригодности всех прежних форм выражения, и не потому что они плохие, но потому что вчерашним днем ничего не скажешь о сегодняшнем. И если продолжать «вчерашний день», то получится длинная, ничего не выражающая кишка. Вера Михайловна нашла новую форму выражения, поэтому ее искусство будет жить всегда в нашем искусстве.

Частный архив, Санкт-Петербург. Машинопись, копия.

Выделение текста сделано в документе. Опубл.: Стерлигов. С. 44–45

100. Из воспоминаний А.И. Егорьевой[579]

1973 г.

Вера Михайловна Ермолаева – художница, окончившая студию Бернштейна. Мы с ней познакомились в 1918 году – это незабываемая встреча для всей моей жизни. Мы Верой Михайловной очень скоро стали друзьями, я называла ее Вемишек, и дружба наша перешла в закадычную, не только со мной, но и со Всеволодом Евгеньевичем[580], и Тасей[581], когда она подросла. Вера Михайловна была человеком недюжинным, как говорится: на редкость интереснейший ум, крупный талант, образованность, интеллектуальный образ жизни, широкие интересы, исключительно добрая душа, человек, безгранично требовательный к себе и к окружающим. Дружба очень близкая нас связала до ее ареста и высылки из Ленинграда в декабре 1934 года, в Сталинскую эпоху, как тогда и для многих беспричинную и незаслуженную. Там Вера Михайловна погибла в 1937 году, по словам ее товарищей, вернувшихся позднее[582].

Вера Михайловна – инвалид с детства, у нее был детский паралич ног, говорили, что после падения с лошади в детстве, в результате чего бездействовали обе ноги[583]. Девочкой Веру Михайловну возили для излечения за границу в Тироль в город Инсбрук, где было специальное лечебное заведение, но, будучи очень подвижной девочкой, она не подчинялась многим требованиям и всю жизнь оставалась на протезах и ходила на костылях. И всю жизнь, несмотря на полную атрофию ног, Вера Михайловна проявляла мужественность и характер, граничащие с героизмом. Никакие преграды ей были не страшны. Летом мы обычно жили всегда вместе на юге или на озерах под Ленинградом, где Вера Михайловна любила ходить под парусом, не страшась ни непогоды, ни сильного ветра, купалась и плавала всё лето.

Не могу не вернуться и еще раз не сказать о большом ищущем, насыщенном уме, как о первом ее таланте, ее вторым талантом была живопись, и третий талант – щедрость ее души, доброта, архичеловечность, которую она широко расточала среди своих друзей, товарищей, знакомых. Вера Михайловна унаследовала большой капитал после смерти отца [584], который она целиком растратила на помощь в голодное время своим товарищам-художникам, на издание книг – их произведений, на их питание, на поездку – навестить брата в Сибири, и в результате осталась ни с чем.

Беседы и общение с ней были для меня настолько ценными, насущными, что и сейчас они живы во мне. С большой грустью мы с ней расставались, когда она в двадцатые годы получила назначение заведовать художественной школой в Витебске, где провела несколько лет, где вырастила таких художников, как Юдин, Суетин… Не помню всех. Все они преклонялись перед ней впоследствии. В Витебске Вера Михайловна работала с Шагалом и познакомилась с Малевичем, с которым у нее был большой роман…[585] Он заинтересовал ее беспредметностью в живописи и супрематизмом.

У меня сохранился последний автопортрет карандашом, а чудесные картины, как и большинство ценностей, пропали в блокаду.

Запомнилась мне наша совместная поездка по Днепру [586]. Всеволод Евгеньевич вместе со слушателями Военно-Морской Академии, как начальник кафедры, был командирован на Днепр для практических занятий. Местом его жительства был военный корабль в Киеве.

Свою семью – нас с Тасей и семью своего помощника Евгения Евгеньевича Шведе[587] – Всеволод Евгеньевич устроил в пятидесяти километрах от Киева, на берегу Днепра, в деревне со страшным названиям Злодиевка, близ Триполья. Деревня была прекрасно расположена среди леса, обширных полей на возвышенном берегу Днепра и не слишком заселенная. Изба, в которой мы помещались, была большая, светлая, окруженная большими огородами, свободным двором и изолированная от хозяев и соседей по деревне. Едой нас обслуживала хозяйка избы, жившая невдалеке. Прогулки были интересные, купаться было вольготно, и пользоваться лодкой можно было сколько угодно. И вот однажды я затеяла прогулку на лодке вниз по Днепру. Хотя Вемишек, как я называла Веру Михайловну, была на костылях с детства, но, тем не менее, была очень подвижной, сильной и ловкой в движениях, энергичной и жизнерадостной по характеру. И вот я уговорила Веру Михайловну пойти на шлюпке на неопределенный срок на веслах вниз по Днепру. Собрали провизию, захватили картошку, кое-какую одежду и поплыли. С нами была моя дочь Тася, которой уже исполнилось 13 лет, но она уже хорошо гребла, была вполне разумной девочкой и привыкла к путешествиям.

Вышли мы днем, часа в четыре, и первый отдых, как сейчас помню, сделали в восемь вечера. Причалили к низкому берегу, разожгли костер, сварили картошку, выпили чаю и поплыли дальше. Уже начинало темнеть, и вдруг на нас сзади надвигается военный корабль. Снизу, будучи в маленькой лодке, он нам казался грандиозным, и даже сделалось страшно. Мы скорее пригребли к берегу, а когда корабль с нами поравнялся, мы увидели на борту мужа, Всеволода Евгеньевича. Мы ему кричали: «Всеволод», – и махали платками, у него был бинокль. Потом выяснилось, что они видели и узнали нас, что командование предложило Всеволоду Евгеньевичу остановить корабль. Но он категорически отказался, не хотел нарушать служебный этикет. Слушатели Академии возвращались после практических занятий в Киев. Эта встреча была неожиданной, интересной и веселой для нас. Мы отправились дальше. Прошли мимо освещенного Киева и немного поодаль против Черкасс вышли к противоположному берегу и причалили у песчаного холмика уже для ночлега. Помню, как рассердилась на меня Вемишок, когда я постелила на песок простыню для сна, считая это профанацией, непочтительным отношением к природе. Утром рано, разбуженные вставшим солнцем, мы прогулялись по берегу, разожгли костер, позавтракали и хотели отправиться восвояси, но не тут-то было. Оказалось, что рядом с берегом, на котором мы ночевали, на Днепре – большой водоворот, и Днепр так расширен, и выбраться, не зная фарватера, было очень трудно. Мы кружили часа три и, наконец, с трудом выбрались, очень устали, очутившись на