Вера Ермолаева - Антонина Заинчковская
Большая, тучная женщина на костылях, стопроцентная калека. Она была жизнерадостна, невероятно энергична и работоспособна. Летом В[ера] М[ихайловна] отправлялась в далекие поездки, в глухие места и привозила великолепные пейзажи. Сохранились блестящие листы с изображением Черного и Белого моря, русских полей и оврагов <…> и зарослей ольшаника. В более раннюю пору она много работала маслом, но затем перешла на гуашь, которой сделаны почти все вещи 30-х годов.
Для Детгиза она сделала большое количество книг, преимущественно цветных и весенних. Но одной из наиболее капитальных работ были басни Крылова. Четыре очень слабо напечатанных книжки дают очень слабое представление об авторских оригиналах[534]. Вероятно, одновременно она начала большую серию гуашных листов, во множестве вариантов, повторив некоторые из басен. Больше всего, пожалуй, сохранилось «Квартета» и «Свиньи под дубом». Веселое, артистически умное и поразительно красивое искусство и при этом очень, очень русское.
Когда-то она училась вместе с Саррой Дмитриевной и Володей[535] у Бернштейна, затем познакомилась в Витебске с Малевичем, «занималась у него» кубизмом. Но к 30-м годам она уже была убежденным реалистом, влюбленным в жизнь и природу.
Молодежь ее обожала… Вспоминается, как-то, в день получки детгизовская молодежь отправилась в полном составе <…> (в пивную). Пошла и В[ера] М[ихайловна]. Веселились, пили без меры, <…> оказалось, расплачиваться нечем. И вот В[ера] М[ихайловна], узнав об этом, с радостью оплатила весь кутеж.
Людей, которые знали бы ее по-настоящему хорошо, кроме Володи, уже никого нет. Пожалуй, больше других должны помнить Костя Рождественский и Стерлигов. Но, скорее всего, для истории биография этого прекрасного художника останется неизвестной.
ОР ГРМ. Ф. 209 (Власова В.А.). Д. 53. Л. 6–15.
Рукопись-автограф
93. Р.В. Великанова[536]. Несколько воспоминаний о В.М. Ермолаевой.
марта 1966 г.
1925-ый год. Институт художественной культуры, возглавляемый К.С. Малевичем. Отдел (нового искусства?) [537]. В большом зале работаю я одна. В комнате рядом рисуют незнакомые юноши[538]. Еще комната. Там занимается Вера Михайловна Ермолаева. На ее столе книги, журналы, рисунки. Малевич знакомит нас и просит Веру Михайловну рассказать мне и показать репродукции с картин новейших французских течений[539]. Всё это было мне ново, интересно. Но кубизм не увлек меня. Мне было гораздо приятнее смотреть на серьезное, порой строгое, но приветливое лицо Веры Михайловны с ясным взглядом, чем на скрипки Пикассо. Молодые художники рядом тоже писали такие скрипки. Вера Михайловна делала рисунки карандашом. Это были такие же кубистические построения плоскостей, исполненные темпераментной тушевкой и жировыми линиями. Рисунки эти мало походили на Пикассо и Брака. Они имели другой, своеобразный характер. Но кубистическая система мышления и чувствования осталась для меня непостижимой, и беседы с Верой Михайловной сами собой прекратились. Кажется мне, что Вера Михайловна сама недолго занималась кубизмом. Ее очень живая, жадная заинтересованность жизнью, людьми, искусством, литературой растила в ней особое, неповторимое мироощущение. Началась работа в Детгизе (1928 г.?)[540]. Вырабатывался свой стиль, свой почерк. Яркая талантливость Веры Михайловны, ее ум, веселость, общительность привлекали к ней сердца людей. Даже я, необщительный дикарь, в лучах ее обаяния преодолевала робость и застенчивость и тянулась к ней вечерами на Васильевский остров[541]. Я редко заставала Веру Михайловну за каким-нибудь бытовым занятием. Обычно она работала над иллюстрациями к детским книжкам, либо – и чаще – над своими темами, раскрывавшими разносторонность интересов Веры Михайловны. И всегда каждая тема, каждый сюжет разрабатывался в большом количестве вариантов. «Квартет» Крылова и античные римские философы, беседующие лунной ночью в саду на площади перед храмом[542]. Глубоко волнующий образ страдающей девочки – чудесно написанная маленькая гуашь на черном фоне в сером колорите[543]. Иллюстрации к Гёте – «Рейнеке-лис», в которых выразился протест Веры Михайловны против некоторых нарушений в общественной жизни, ленинских демократических принципах руководства. Я спросила Веру Михайловну: «Не слишком ли это смело, своевременна ли такая критика?» Вера Михайловна горячо ответила, что нельзя это больше терпеть, художники не должны молчать, пора, чтобы прекратились преследования и гнетущее давление на творческую мысль. В издательстве художественной литературы ей сказали, что иллюстрации очень интересные и что к ней обратятся, если будут издавать «Рейнеке-лиса»[544]. Еще листы – условно я их называю «натюрморт у окна»[545]. Очень свободная трактовка форм, вольная игра цветовых узоров и пятен – образ полнозвучной жизни. В этой серии особенно непосредственно отразилась натура Веры Михайловны, ее радующая жизненная энергия, помогавшая ей преодолеть свой тяжелый недуг.
Однажды мимоходом в разговоре Вера Михайловна вспомнила, что не могла в детстве одолеть немецкого языка, т[ак]к[ак] учительница требовала смирного сидения за столом и учения по книгам. А с француженкой она легко овладела языком, носясь верхом на лошади, катаясь на лодке и в тому подобной неуемной подвижности. Позже, молодой девушкой, ее повезли на лечение в Швейцарию. Лечение было успешно. Она стала ходить. Но восторг выздоровления и нетерпение подвижной энергии превысили благоразумие и выполнение предписаний врача о постепенном и медленном увеличении времени прогулок. В результате – бесповоротное возвращение недуга.
В 1928 или 1929 году Вера Михайловна едет на Днепр, откуда привозит этюды порогов[546]. Она говорила, что выражение этой бешеной стихии ей нужно протащить сквозь все границы реалистической формы, чтобы найти средства передать весь комплекс ярких живых впечатлений и размышлений о мощи природы.
Летом 1930 года Вера Михайловна предложила мне вместе поехать в Мурманский край[547]. Мы жили в рыбачьем поселке, редко раскиданном на скалистом, безлесном берегу северной части Кольского залива. Не сразу удалось Вере Михайловне ухватить необычный вид северной природы. Пространства, насыщенные такой интенсивностью цвета, такой глубиной красок, каких я не видела на юге. Напряженная контрастность и суровая красота красочных сочетаний. Горизонты широкого рисунка. Вдруг промчавшийся вдали лось. Впечатление величавости и спокойствия. Правда, немного грозного. Всё это настраивало на возвышенный лад. Поэтому Веру Михайловну ужасно сердили мелкие бытовые козы, пасшиеся в окрестностях поселка.
Вера Михайловна замарывала и выбрасывала первые этюды. Потом появились интересные вещи, образные, прочувствованные за пределами внешних видимых обликов. Выразилась торжественность этих мест. Она говорила, что надо учиться видеть. Нельзя позволять глазам разбегаться по всей площади выбранного куска пейзажа. Смотреть лишь в центральную часть его, а края писать по ощущению их одновременно только боковым зрением. Таким способом легче, вернее можно увидеть отношения
