Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
– Их сиятельство сказали, будто надобно петь в опере.
– В какой опере?
– Теперь же узнаешь. Раз они велели. Другие, несогласные, про тебя сказывали: мала еще. А граф говорят: «Маленькая, да удаленькая».
Параше не исполнилось еще одиннадцати лет, когда граф определил ее играть на сцене.
И вот день премьеры.
В усадьбу въезжают золоченые кареты, экипажи. С запяток соскакивают лакеи, торопятся открыть дверцы. Парадные мундиры, фраки, пышные дамские прически. Звучит музыка, бегают слуги. Артисты пробуют голоса.
А в уголке, плотно сжав маленький рот, стоит черненькая девочка с гладко причесанной головкой. «Только бы не потерять от волнения голос! Только бы не забыть роль! Только бы не думать, куда девать руки, как поставить ноги», – про себя повторяет девочка, и лицо ее бледнеет, а глаза становятся все больше, блестят все ярче…
Зато, когда надо выходить на сцену, девочка была совершенно спокойна. Откуда взялись плавные движения? Уверенный голос?
Сановитые гости держат в руках программки. Там напечатано, что при домовом театре его сиятельства графа П. Б. Шереметева будет представлена комическая опера Андре Гретри «Опыт дружбы». Роли исполняют… Возле каждой роли стояла фамилия артиста, его имя и отчество. Служанка Губерт – Прасковья Ивановна… И гости возмущены: крепостная девка Парашка – и Прасковья Ивановна? Большой самовольник этот граф, он нарушает все правила света!
Голубой занавес поднят. Перед сценой сидят музыканты. В ложе на стульях с золочеными ножками – важные гости.
А на сцене происходит вот что. Бланфор и Нелзон – друзья. Оба любят прекрасную индианку Корали. А Корали любит Нелзона. Сила дружбы такова, что Бланфор благословляет любовь товарища.
Параша играла служанку Корали – Губерт. Маленькая Губерт была мила, изящна, лукава, послушна. Она тоже искренне верила в честную дружбу, в благородную любовь, в настоящих, сильных людей.
Опера прошла с успехом, гости кричали: «Браво!» Аплодировали. Вероятно, многих умилила и поразила юная актриса. А она кланялась, улыбалась и была счастлива.
Девочка поняла – она рождена актрисой. Так Паша стала Прасковьей Ивановной Жемчуговой.
День рождения был самым счастливым днем в году у Пашеньки. Снова жаркий месяц июнь. Запах цветущей липы. В парке поют птицы. Трепещет листьями любимый клен. И здесь у Паши, как и дома, появился любимый клен, стройный, выросший под солнцем на широкой поляне.
Многое изменилось в ее жизни. Сыграны десятки ролей. Среди ее героинь – бедные воспитанницы, барышни, госпожи.
Теперь у Паши иная фамилия. Что за Ковалева? Ведь граф решил назвать ее Жемчуговой, а подругу ее, Таню Шлыкову, Гранатовой. И подарил им по кольцу. В каждом колечке – жемчуг с гранатом.
Ах, какое славное утро! Что-то сейчас дома? Где находятся ее мать, братишки, любимая сестра Матреша? Все небось в поле. Скоро пора травы косить… Паша исправно передает семье деньги. Невелики деньги, да все помощь. Лишь бы только отец не отнял…
– Тут-тук, – кто-то тихонько стучит в дверь, как царапается.
– Кто? Наверно, это ее бесценная Танюша. – Паша вскочила, подбежала к двери. – Так и есть! Она с букетом фиалок.
– Ах, Пашенька, миленькая, как я тебя люблю!.. И сказать хочу! – залепетала Таня. – Давай клятву дадим!
– Какую? – спросила, улыбаясь, Паша.
– Чтоб всю-всю жизнь вместе! – ответила счастливая подруга.
Паша посмотрела на нее долгим взглядом и очень серьезно сказала:
– Согласна. На всю жизнь! Я тебе верный друг.
И они бросились друг к другу в объятия, засмеялись и запели:
Вейся-вейся, капустка,
Вейся-вейся, милая!
Как же ей, капустке, не виться?
Как же ей, белой, не ломиться?
Частый дождик поливает,
Что да капустку ломает.
Парень девушку выбирает.
Потом Таня заговорщически прошептала:
– А какой подарок тебе велели сделать граф!
– Какой?
– А вот не скажу! – закрыла глаза Таня и выпалила: – Граф приказали накрыть праздничный стол в своей столовой и пригласили всех артистов.
Торжественно играли музыканты, слуги подавали одно блюдо за другим. Граф был милостив, говорил любезные слова: мол, жемчужина она в его театре. А потом, словно по мановению руки графа, случилось чудо: в комнату ввели сестру Матрешу! Паша вскочила. Лицо ее просияло счастьем. Как добр к ней граф!
Вечером, когда все разошлись, Таня, Паша и ее сестренка слушали, как заливаются в парке соловьи. А потом запели, как бывало певали дома, с матерью:
Родилася я,
Как в поле былинка.
Моя молодость прошла
На чужой сторонке.
Лет с двенадцати я
По людям ходила:
Где качала я детей,
Где коров доила.
Подоивши я коров,
Молоко цедила;
Процедивши молоко,
В хоровод ходила.
В хороводе я была
Девица красива.
Хороша я, хороша,
Да бедно одета,
Никто замуж не берет
Девицу за это.
Не ясен-от ли сокол,
Да сокол по горам летал,
Он летал-то ли, летал,
Да сокол лебедей искал,
Ой, все лебедушек искал.
Он нашел-то ли стадо,
Ой, стадо да на крутой горе,
Ой, все на крутенькой горе.
Тут лебедушки сидят,
Ой, сидят все-то белешеньки,
Ой, все белешеньки сидят.
Что одна-то ли лебедь,
Ой, да лебедь побелее всех,
Ой, побелее лебедь всех,
Побелее-то лебедь всех,
Ой, да лебедь понарядливей,
Ой, понарядливее всех,
Понарядливее лебедь всех,
Ой, да лебедь подогадливее,
Ой, подогадливее.
И стадо-то ли, стадо,
Ой, лебедь перелетывал,
Ой, перелетывала,
Что на милого да на дружка
Он да часто взглядывал…
Таня шепнула:
– Ты видела, Пашенька, как смотрел на тебя граф? Ой, как глядел! Любит он тебя, Соловушку…
Параша испугалась:
– Что ты говоришь, опомнись, Таня!
Гнев ли, любовь ли господская – не надо, не надо!
Печали и радости
Из комнаты выходит Петр Борисович, его ждет сын, Николай.
– Ну как, лучше Варваре Алексеевне?
– Ой, если бы лучше, боже мой, неужели она надолго заболела, неделю уже не встает. От Кускова до Вишняков всего одна верста. И сколько помню себя, столько мы бегали по этой просеке, играли в прятки. Маленькая княгиня принесла такое приданое, что нам бы самим никогда такого не заиметь. И весела-то она была, и проворна. И радовала меня всегда. И вдруг слегла. – Старый граф вытирает слезы.
– Батюшка, что вы плачете, побойтесь Бога. Она только что заболела, а вам уже трагедия
