Вера Ермолаева - Антонина Заинчковская
ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Д. 28. Л. 11, 12. Датируется по содержанию и смежным документам.
Машинопись, копия без подписей. Опубл. частично: Кумпан. С. 397–398
Группа живописно-пластического реализма
(1929–1934)
75. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру[465]
12 ноября [1927] г.
Ленинград
Дорогой Борис Владимирович!
Мы все очень рады Вашему письму и тому хорошему, что Вы в нем пишете. Хотим, чтобы Вы дальше смогли окончательно пробить сопротивление Москвы. Здесь идет, у каждого из нас в отдельности и по группкам, отчаянная борьба за существование и за признание. Больше всего достигли мальчики – Суетин и Чашник, они раскрасили Выборгский домпросвет[466] и получили одобрение всех кругов властей и всех комитетов, которые только питаются около домпросвета и стройкома. Их всячески приглашают в стройком на 200 р<ублей>, но без Малевича, на что они не идут[467]. Кроме того, Никольский[468] уперся всем силами и копает им ямы. Ваша сестра работает вовсю[469]. Я в институте[470] бываю мало и занята совсем другим – делаю сказки[471] и пишу живопись. Сейчас провела вторую книжку с небывалым в моей жизни успехом. Текст написал Введенский, довольно смешной [472]. Эти мальчики теперь тоже работают в Госиздате и увлекаются самой затеей сделать для детей занятно[473]. Хуже всего дела обстоят с Лепорской, Рожд<ественским> и Юдиным. Они впутались в октябрьские диаграммы и, потратив неимоверно много сил, ничего не заработали. Жалко их ужасно, главное – потеря времени.
Мы все собираемся по средам у меня[474]. Когда вы придете, устроим Вам встречу и прием. Эти среды самые веселые дни в неделю – по смеху, разговорам, по дружескому интересу друг к другу. Мы думали сначала видеться два раза в месяц, но потом единодушно решили, что мало и что лучше каждую неделю. Пока толку, какой-нибудь конкретной работы не видно, но она гораздо важнее и тоньше протекает в дружеском общении. Ваши сестры одни из самых важных в нашем кругу[475].
Пунин издает сборник, где будут статьи всех наших и Ваши сестры, главным образом, по качеству и важности[476]. Они там в Русском музее открыли отделение новой живописи [477], с явным упором, уклоном на Митурича – Львова – Бруни по числу выставленных рисунков, конструктивистов, например, совсем выпустили, красный квадрат Малевича не повесили и так далее[478]. Митурич совсем впал в передвижничество, но улучшенного качества. Его вещи меня не волнуют[479].
За этот год я много работаю, и наконец, у меня явилось сознание, – не шутите – я художник. Не шуточное звание.
На Вас много справедливых нареканий и с нашей стороны тоже – Вы до сих числитесь на службе в Институте [480], что вызывает недовольство не только Никольского, но и всяких других типов, Шмита[481] и так далее. Естественно, что их недовольство переходит с Вас на нас, и мы себя чувствуем не совсем ловко. Вам нужно уйти прежде, чем Вас ушли, нужно прекратить толки и сплетни.
Сегодня суббота, напишите мне немедленно по получении этого письма, я смогу получить к среде, дню нашего заседания, и мы, в зависимости от Вашего решения, постановим заявить о Вашем уходе в правлении.
Жму Вашу руку за всех. Передайте Вашей милой жене наш общий привет и дружеские пожелания самого лучшего. Ваша ВЕрмолаева
Печатается по: Эндер
76. В.М. Ермолаева – Б.В. Эндеру
4 марта [1928] г.
Ленингр<ад>
Дорогой Борис Владимирович, мы решаемся назначить срок нашей выставки – Рождество этого года. Пунин дает помещение[482]. Уже все знают о нашем решении, щелканье зубов слышно за версту. Здесь прошли две выставки – Удальцовой и 4 искусства[483]. Обе с огромным успехом. На меня обе произвели удручающее впечатление бессилием и бедностью содержания. Мы, конечно, думаем, что Вы выставляетесь и, может быть, сообразно нашему решению будете готовить работы.
Мое положение чрезвычайно трудное, так в отношении работы я отошла от группы М<алеви>ча – они выставляют осенью[484] – и пока работаю только с Юдиным без какой-либо поддержки откуда бы то ни было, с общим отрицанием.
Жму Вашу руку, ответьте на письмо.
В. Ермолаева.
Печатается по: Эндер
77. [Б.В. Эндер – В.М. Ермолаевой]
9 марта 1928 г.
<…> Письмо может некоторым образом восполнить встречу, но не заменить ее, подобно картине (собственно – всякому художеству), которая имеет огромное значение или лучше сказать – радует Вас, по поводу природы, но не заменяет ее. <…>
Я помню наш разговор, – у сестер это было, – в котором я жаловался на свою неудачливость, а вы мне сказали, что не из таких я, чтобы не добиться того, что захочу. И вот я добился. Еще вы способствовали мне тем, что послали меня в Крым, одолжив невозвращенные вам деньги. <…> Вы, должно быть, не бросали с прошлого года работы над холстами, да? Припоминаю – зеркало, ваза с виноградом. <…> Я имею намерение завести переписку набросками. Передайте Хармсу и Введенскому, что я хотел бы обмениваться и с ними. <…> Трудноизмеримо большие возможности теперь у нас! Очень хорошо ВанГог, Моне, Сезанн, Матисс, Пикассо, не – Синьяк, не Дерен, радуешься на них, но скольким же мы можем теперь, чем они! Только мы снова на тормозе, который на некоторое время был спущен.
Вера Михайловна, очень хочу знать подробнее, что делается на ваших собраниях. Впрочем, если б вы смогли мне прислать хотя бы протоколы короткие, если они у вас ведутся, то я был бы уже очень обрадован.
Конечно, я выставляюсь с вами, и согласен с выбранным вами сроком, но вот я смущен вашей припиской о том, что
