Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
Кроме музыки и театра граф увлекался и минералогией. То ли в Париже, то ли в Берлине, а может, в Лондоне Николай Петрович захаживал в ювелирные магазины и подолгу перебирал не золотые или серебряные украшения, а красивые драгоценные камни: гранат, аметист, сапфир, изумруд, рубин, жемчуг. Они были столь изящны и прекрасны, что ему пришла мысль давать своим будущим актрисам имена драгоценных камней. Когда он вернется в Россию и начнет создавать свой театр, то так и поступит.
Николай Петрович машинально перебирал в руках эти, казалось, теплые камушки, надолго остановил свой взгляд на вечереющем, лазоревом небе. Почему-то прикрыл веки и услышал… божественное, ангельское пение! И он обязательно должен привезти домой ноты, которые будут звучать в «его» театре. Вот Вороблевский нашел одни, кажется, подходящие. Композитор Кончини. Какая чудная мелодия – Ave Maria!
На другой день были прогулки по парку, днем занятия виолончелью, посещение баритонального тенора Дюба. А вечером, конечно, или концерт, или театр. «Свадьбу Фигаро» друзья прослушали уже множество раз. Возвращаясь в гостиницу, граф весело напевал: «Фигаро здесь, Фигаро там».
А мальчик Моцарт за это время уже написал оперу, как ни странно, «Дон Жуан».
Более четырех лет Николай Петрович прожил в Европе, изучая разные искусства и все более погружаясь в мир тетра. Четыре года пролетели быстро. Настала пора возвращаться. Наши путешественники возвращались не сухопутной дорогой, а морем. В Гавре сели на корабль, и через пролив Ла-Манш, через Северное море, затем Балтика и Петербург. Не зря Петр отстаивал право России на выход в Балтийское море. Возвращаясь в Петербург заходили в европейские морские порты – в Голландии, в Дании, в Германии, в Швеции…
Возвращение в Россию. Музыкальный вечер в Зимнем
По прибытии в Петербург полагалось предстать пред очи императрицы. Рассказать, показаться и отчитаться. Куракин оказался прекрасным рассказчиком. Пиршество сопровождалось рейнским вином, еще невиданным лакомством – французскими конфетами и несколькими сортами сыра. Об этом позаботился Вороблевский. После нескольких тостов, конечно, за императрицу, за графа Шереметева, за дам – Екатерину Дашкову, Софью Апраксину, за Строгановых, за португальскую маркизу Эльзу, – послышался чей-то голос:
– А что же наш прекрасный граф? Николай Петрович! Говорят, вы там учились пению. И не желаете ли нам что-нибудь исполнить? Знаменитого Моцарта?
Николай Петрович легко прошелся по гостиной, отчего-то минуты две смотрел на небо, склонился в изящном поклоне и запел:
«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный,
Всюду встретит прием благосклонный…
Лялля ля ля ляля…»
К нему присоединился Куракин, и они запели вдвоем:
«Распростись ты с духами, с помадой,
Со стихами, с ночной серенадой.
Ты забудь про веночки, цветочки,
Про шелковые ленты забудь,
Про шелковые ленты забудь.
Распростись ты с кружевами
И с венками, и с цветами,
С помадой, с духами.…»
Дамам стало так весело. Шутливые слова были столь многозначительны, что дамы невольно поднялись с кресел и окружили певцов. Смеясь, они деликатно поаплодировали.
(Автору тоже вспомнились эти строки, потому что они звучали когда-то в 6-м классе из домашнего патефона чуть ли не каждый день.)
Не сразу после возвращения молодой граф Николай Петрович смог посвятить все свои силы театру. Надо было сначала исполнять службу при дворе. Через несколько лет, когда ему было позволено уехать в Москву, он с головой погрузился в отцовское создание – театр. Граф вникал во все мелочи отцовского театра, посещал репетиции, слушал, как пели, распекал нерадивых. Был он ласков, заботлив, а если заболеет кто, сам приносил лекарство. Порой обедал с ними за одним столом. Но и характеру своему ограничения не ставил. Вспыльчив бывал – тут уж не попадайся под руку! В сердцах, рассердившись на что-нибудь, вскакивал на коня и мчался во весь опор.
Но если Петр Борисович был человеком цельным, естественным, поглощенным строительством Кускова, то его сын Николай напитался в Европе некоторым скептицизмом, восприятием мира в сентиментальном и в романтическом смысле. К тому же он был единственным наследником несметных богатств Черкасских и Шереметевых.
Часть 3. Граф и Соловушка
Встреча
Среди юных воспитанниц графа Петра Борисовича самой талантливой была Паша Ковалева. У девочки был идеальный слух. Регент женского хора, дама иноземного происхождения, учила ее хорошим манерам и сказала: «Ты не рабыня, и зовут тебя не Прасковья, слишком тяжелое имя, а Пашенька».
Семья Паши поселилась вблизи шереметевского дворца, в Слободке. Полная любопытства девочка чуть ли не в первый день встала рано-рано и побежала во дворец, желала поглядеть на клумбы.
Вот тут-то и произошла первая встреча Прасковьи и молодого графа Николая Петровича… Он, познакомившись с наукой и искусством Европы, наконец вернулся домой.
Черные косицы, быстрые глаза, острый носик. Оглянулась кругом – никого нет! – и припустила в сторону села Кусково. Босая девочка по травке-муравке добежала до зеленой круглой поляны, раскинула руки и закружилась. Ах, как славно! Красавец клен, ровненький, как облитой, голубое небо, чистое и ясное, будто купол храма!.. А белые, в прозрачных зеленых платьицах березы! Капли росы сверкают на травке, будто бриллианты, жемчужины или веселые зеркальца-зайчики… Птички как поют-играют по утрам! И сколько их! С розовой грудкой, белой шейкой, черной головкой. Фиию… звиинь… цок… – И перепрыгнула на ветку. Цок! – перелетела на дерево… Фии-ють!.. Девочка повторила голос птички, пропела ей в тон. Еще раз! Получилось!
Домотканая юбка ее намокла, ноги от холодной росы покраснели, когда выбежала она на дорогу. Уже видны были крыши сельских изб среди темно-зеленых елей, там ее матушка, батюшка… Вдруг впереди на дороге показался всадник. Не охотник-егерь, не мужик-размахай, в шапке нерусской, с козырем, сам худой, конь под ним черный.
Кто это?.. Всадник пришпорил коня, ударил хлыстом – и промчался мимо. Девочка ахнула, увидав, что вся ее красно-белая юбка заляпана грязью. Ой! Что теперь будет от надзирательницы?! В село нельзя – надо назад! Хорошо бы Марфа Михайловна первая попалась…
Но первой встретила бабка Пелагея. И сразу в крик:
– Куда моталась-бегала? А-а-а, платье-то!.. Без спросу ушла, юбку замызгала!.. Граф приказал крепкое смотрение за вами иметь, а ты? На хлеб, на воду посажу! В чулан запру! Вон с глаз моих, дурища стоеросовая!
Девочка сжала маленький рот, опустила глаза, чтобы не выдать возмущения, охватившего ее. Платье она, конечно, помыла, повесила сушить, а так как было еще
